Эстетика отвратительного

«Ненавижу себя настолько, что мне в пору скрипеть зубами: я противнее, чем касторка, холоднее, чем лунный камень. Говорю невпопад и мимо, улыбаюсь кривым оскалом, корчу жуткие пантомимы, не пытаясь скрывать усталость. … Мне, пожалуй, нужна эмблема с гордой надписью „супер-лузер“, чтоб все видели по футболке, кто сегодня звезда недели. Ненавижу себя, а толку? Никакого, на самом деле.»

Акутагава ненавидел себя с эстетической точки зрения. Лишний раз не задерживался у зеркал, стараясь не встречаться взглядом со своим отвратительным отражением. Не слишком заботился о внешнем виде, лишь изредка доверяя сестре приводить в порядок жесткие черные волосы. Одевался так, чтобы максимально скрыть безобразную фигуру и при возможности, чисто психологически, прятал лицо. Акутагава в принципе ненавидел себя. Но свою внешность он терпеть не мог больше всего. Избегая зеркал, отказываясь фотографироваться и срывая плакаты о розыске на улице, он кажется совсем не понимал одной очевидной вещи. В мире не существует человека красивей, чем Рюноске Акутагава. Именно это ему неустанно утверждал упертый человек-тигр, что так стремительно ворвался в его жизнь сногсшибательным ураганом. Ацуши повторял это как таинственное заклинание, шептал как молитву, твердил не затыкаясь, словно слоган сектантской общины. Он не делал комплиментов, не выделял в Акутагаве конкретных черт, лишь раз за разом прижимался к тощей сутулой спине и неустанно нашептывал одни и те же слова: — Ты невыносимо красивый. И Рюноске вновь и вновь фыркал, пытаясь вырваться из объятий, но цепкие руки человека-тигра сжимали его так крепко, что на коже оставались борозды от ногтей. Все, даже удачные попытки ударить словно одержимого оборотня начисто игнорировались. Накаджима в таких случаях сдавленно смеялся и касался пальцами сухой кожи на лице, обводя впалые щеки и давно залегшие тени под глазами. Мягкие, как будто по-женски ухоженные, руки слишком контрастировали с грубостью тонких обветренных губ и жесткостью темных волос. Ацуши вновь словно заново изучал каждый миллиметр лица своего соперника и завороженно выдыхал: — Какой же ты прекрасный. Акутагава твердит себе, что не поведется на лесть, но не двигается с места. Признается, что проиграл и разрешает самому себе млеть от прикосновений. И когда подушечки пальцев, нежные, как у кошки, обводят линию челюсти и осторожно дотрагиваются острого кадыка. Когда влажные губы человека-тигра касаются костлявых плеч. Когда Накаджима притрагивается к выступающим ключицам, проводя по ямочкам на груди. Тогда Ацуши восхищенно шепчет: — Я не встречал людей роскошней тебя. Белые волосы приятно щекочут бледную кожу, когда чертов человек-тигр садится перед Рюноске на колени. И розовый язык, такой горячий, оставляет влажные следы прямо на безобразно торчащих ребрах. Акутагаве снова стыдно. Стыдно за свою отвратительную болезненную худобу и подгибающиеся колени. Стыдно, что Накаджима видит его таким слабым и безвольным, но тому словно плевать. Он лишь вновь просевшим голосом вторит: — Ты восхитительный. И когда чужие пальцы бегут по выступающим позвонкам, как будто пересчитывая все ли на месте, а потом задерживаются на ямочках на пояснице, Рюноске пробивает дрожь. Ацуши стоит у него за спиной и дышит куда-то между торчащих лопаток. И Акутагава знает, что человек-тигр смотрит, пристально разглядывает его, но не знает куда спрятаться от этого взгляда. Это была полная доминация Накаджимы. Его чертовы помутнения, когда он словно одержимый разглядывал брюнета, не успокаиваясь, пока не коснется каждого сантиметра кожи. Наверное, нужно быть совсем больным, чтобы с таким упоением восхищаться подобным. В человеческие стандарты красоты не вписывался болезненный вид, нескончаемый список изъянов, шрамы на теле и нездоровые пропорции. Усталое лицо, синяки под глазами, слишком острый нос и редкие, почти незаметные брови — уж точно не модельные характеристики. Но было во всем этом что-то такое необыкновенное, спирающее дыхание, своя ненормальная красота. Акутагава сводил с ума, был до помутнения рассудка отталкивающе привлекательным. В нем была своя феноменальная эстетика отвратительного. И когда теплые ладони оглаживают сначала острые плечи, а потом плавно спускаются вниз вдоль тонких рук. Когда Ацуши пальцем обводит каждую выступившую на напряженных предплечьях синюю вену. Тогда он почти бессознательно твердит: — Боже, почему ты т а к о й красивый. Акутагава вздрагивает, ощущая влагу и жар на собственных руках. Нежные розовые губы человека-тигра не должны иметь дело его с тощими, кривыми пальцами. Но от того, как чужой язык уверенно вылизывает каждую фалангу, иногда игриво прикусывая кожу острыми белыми зубами, у Рюноске бегут мурашки. И он даже не удивляется, когда Накаджима выпускает пальцы изо рта, берет его за запястья, восхищенно разглядывая огрубевшую кожу на ладонях, и очарованно произносит: — С тебя нужно писать иконы. Акутагава ненавидел себя с самого детства. Ненавидит сейчас. И будет ненавидеть до самого последнего вздоха. Но когда человек-тигр наконец целует его с таким благоговением, будто увидел в этой омерзительной оболочке новую мессию. Когда Ацуши покорно ложится на смятые простыни и требовательно тянет к Рюноске руки. Когда затуманенный взгляд желто-фиолетовых глаз не отрывается от него ни на секунду. Когда этот оборотень смиренно выгибается на кровати, отрывисто рыча его имя, по слогам, с каждым толчком. И когда даже это долбанное «А-ку-та-га-ва» Ацуши произносит с упоением. Тогда Акутагаве кажется, что всю его ненависть к себе возможно перекрыть лишь бесконечной любовью челове… Ацуши Накаджимы.