Спой мне

Когда Джебому было девять лет, мама впервые повела его к психологу. Сейчас ему двадцать, и он все еще иногда навещает Доуна, хотя перестал посещать кабинет с бежевыми стенами. Возможно это случилось, как только парень научился хорошо врать, или же как только его проблема действительно решилась — не важно. Мужчина всегда давал ему молочные карамельки, мило улыбался, когда мальчик описывал свои сны, даже иногда показывал фокусы. Все казалось бредом, хотя таковым не являлось. Иму выписывали таблетки, которые только делали его подавленным и еще более ленивым. Его обследовали несколько раз и сдались, когда не смогли приписать мальчику не одно психическое заболевание. Казалось, что никто не понимает его: ни мама, ни одноклассники, ни врачи, только голоса в голове и Доун. Это произошло на детской площадке, именно тогда появился первый его настоящий друг — бабушка Рая. Им лепил что-то из песка, пока не услышал нежный, хриповатый женский голос: — Красиво, — сказал он. Джебом осмотрел площадку, ближайший человек сидел на лавочке и пил кофе, отстраненно говоря по телефону. — Как думаешь, пенсии повысят? — и вновь пробубнела женщина, вгоняя в панику мальчика. — Кто ты? — спросил он шепотом, подсознательно, видимо, понимая, что кричать на площадке — не лучший вариант. — Рая, — послышалось в голове, немного позванивая. «Рая? Это имя такое?» — сам себя спросил Им. — Ну, конечно же имя, глупый. Что же еще? Мальчик молчал, в его голове щелкали разные включатели и выключатели, кое-где метались искорки от перенапряжения. Он думал о том, что, наверное, спит, ведь никакую Раю рядом с собой он не видел. — Это не сон, — говорил голос, улавливая мысли Джебома. «Она слышит мои мысли? Она супер-мэн какой-то?» — пронеслось в голове, как тут же послышался ответ: — Конечно слышу. Супер-мэн? Это что, какой-то новый певец? Им быстро собрал все свои игрушки и побежал домой. «Интересно, а сколько ей лет, раз она не знает супер-мэна?» — думал мальчик, пока бежал, и случайно не уронил в лужу шлепанец. — Мне пятьдесят девять, но я предпочитаю думать, что мне восемнадцать. Эх, были времена… Бом достал свою обувь и, видимо сообразив, что его мысли действительно читают и отвечают на них, заговорил, медленно идя по улице: — Что ты делаешь в моей голове? Это что телекинез? Может я стал подопытным инопланетян? Мамочки…  — А я знаю, что я тут делаю? Последнее, что помню — я смотрела «Отчаянных домохозяек», а потом пустота. — Отчаянные? Почему отчаянные? Их обидели? — Ох, малец, не забивай голову. — Ладно… Рая, будем дружить? — Я тебе подружка что ли? Называй меня бабуля. И хоть она и не ответила, но Джебом предпочел думать, что теперь они друзья, ведь с соседскими ребятами и одноклассниками он не общался тесно. Ему нравилось петь, гулять в тишине и смотреть танцевальные шоу, в то время как остальные любили играть в приставку, воровать яблоки и бегать за девочками. Но кто же знал, что радостная фраза: «Мама, ты не поверишь! Теперь у меня есть друг Рая, ей пятьдесят девять, и мы общаемся в моей голове» обернется так… Так Джебом и познакомился с Доуном, прошел ряд обследований и где-то через год появился еще голос. Это не было похоже на безумие, каковым это все считали. Не было похоже и на шипящие волны. Когда Им просил — голоса молчали, когда ему было одиноко — беседовали с ним, иногда спорили между собой, а иногда обижались. На этот раз это был парень двадцати лет. Да, они не были ровесниками, но с ним было куда больше тем для разговоров, чем с бабулей. Поэтому та часто хандрила, хотя и приняла нового внучка — Джина. Он так же не знал, как попал в голову мальчика, но того это не особо волновало. Джин рассказывал о том, как он катался на скейте и танцевал брэйк. Для десятилетнего мальчишки парень стал старшим братом, кумиром. После этого Им сразу же начал учиться танцевать, что всегда его привлекало, иногда спрашивая советы у хёна.  — Вот это задница, — сказал Джин, когда Джебом проходил мимо их новой учительницы. — Оболтус, следи за словами, — дала словесный подзатыльник Рая. — Само вырвалось, бабуль. Их беседы часто веселили Има, поэтому очень скоро его начали считать странным. Ведь он часто смеялся сам с собой, а после того, как узнали, что его водят к психологу, начали измываться над ним. Хотелось бы сказать, что это ничего не значило… — Они издеваются надо мной, — проскулил Бом, когда ему вновь протянули карамельку, — я ведь не сумасшедший? Я нормальный. Я — это я. — Да если б я мог, я им бы трусы по самое не могу натянул, — вскипал Джин. —  Я б их шваброй погоняла по всему Сеулу, — поддакивала Рая. — Конечно же ты нормальный, Джебом, — просто заверил Доун. И мальчик верил ему, потому что он ведь не может врать, правда?

***

— С днем рожденья, милый, — мать поцеловала сына в лоб и зажгла свечи. С днем рожденья! — крикнуло пять голосов, когда Им задул пятнадцать свечей. Теперь его друзьями стал мальчик его возраста — Ёндже, который очень красиво пел, девочка Лиса, которая была даже младше и часто плакала, а также экономист Сергей, который только иногда встревал, говоря какие-то русские словечки. Все было хорошо, его считали сумасшедшим, но уже не доставали. Ему нравилась девочка, которой не нравился он, но все было хорошо, пока Ёндже пел ему перед сном. Он пел и тогда, когда никто более не мог его утешить. Он утешал его, когда пропала бабуля, пел, когда исчез Джин, когда он звал Лису, а никто не отзывался. Но однажды, проснувшись, не было никого. Ошеломляющая тишина. Ни ворчливой Раи, которая упрекала Джина за матерные слова, ни Лисы, которая хныкала при просмотре грустных фильмов, ни Сергея с его вечным «Водка! Балалайка!», ни песен Ёндже. Никого. Абсолютно. Вот тогда Джебом точно решил, что псих. Ему было плохо одному, ему было плохо вместе с Доуном, которому он продолжал врать, что слышит их, искренне веря, что они вернутся или же просто надеясь побыть с психологом дольше. Но в особенности было плохо по ночам, когда только сверчки стрекотали под окном. И стыдно признаться, что вот Иму скоро шестнадцать, а ему не спится без колыбельной, которую пел его друг, и приходится давится снотворным. Шли дни, постепенно ведь привыкаешь к одиночеству и тишине, вот и Джебом привык. Ему двадцать, он снимает маленькую квартирку рядом со своим университетом. Иногда по выходным вместе с одногруппниками парень ходит в кафешки, а потом на конкурсы, где все они выступают. Кто читает реп, кто поет. Им, например, показывает элементы b-boying-а. Конечно, пел он хорошо, по крайней мере раньше, но теперь каждый раз голос срывается, переходя то в шепот, то в крик. А ведь ему так хотелось стать айдолом. Кто же знал, что увлечение перерастет в фобию? Кто же знал, что его «сумасшествие» так на него повлияет? Он задавал вопросы, уже привыкший не получать ответы. Теперь он учится на повара, хотя с детства умел готовить только рамён. Но все меняется, меняются предпочтения, окружение, жизнь меняется, даже если ты этого не хочешь. Джебому не нравилось раньше быть закрытым, теперь — это все, что у него есть. Радуют только танцы, в которых он преуспевает, выпивка в местном заведении и «Отчаянные домохозяйки» по субботам. И вся эта рутина обвивала Има, словно паутина. Все по плану. А ведь ему будет всего двадцать один. Как любил повторять Сергей: «Я слишком молод для этого дерьма», только потом парень посмотрел в переводчике, что это значит. И казалось, так будет продолжаться и дальше, пока однажды, подымаясь по ступеням домой, Джебом не заметил, что возле квартиры напротив появился зеленый коврик. Парень решил, что если у него появились соседи, то потом обязательно надо будет зайти и поприветствовать их, но не сейчас. Сейчас слишком лень. Им зашел в квартиру, стянул обувь и бухнулся на кровать. Очередной день прошел. Теперь нужно только выпить снотворное и ждать пока начнется еще один. Джебом потянулся рукой туда, где обычно стояли таблетки. Он ухватился за пузырек, но в нем ничего не осталось. Парень застонал, перебирая каштановые волосы, и встал, чтобы поискать хотя бы алкоголь, которого, после долгих поисков, нигде не было. На часах 21:50, и если поспешить, то можно успеть в аптеку. Поэтому, вновь набросив вещи, Им выходит на просторную улицу, где пахнет мокрым асфальтом, а где-то в кустах перекрикиваются кошки. Так хотелось насладится ночным небом, но его заволокли тяжелые тучи, поэтому все что остается — ускорить шаг. Он успевает по времени, хотя его и пытался выпереть фармацевт, который явно был не доволен, что пришли за две минуты до закрытия. Но все же соглашается пробить замученному Джебому его снотворное. Тот возвращается по знакомому маршруту, блуждая под светом фонарей и опять нарываясь на дождь, который не хотел идти. Поэтому, разочаровано выдохнув, парень поднимается по лестнице, проводя руками по граффити на стенах, и слышит, как по карнизам застучали тяжелые капли. Наконец, поднявшись на свой этаж, на котором выбило лампочку, он слышит мелодию. До боли знакомую, до дрожи засевшую в голове. На подоконнике сидит парень, забравшись на него с ногами, смотрит в окно и поет. Поет достаточно тихо, будто мурлыча, но этого достаточно, чтобы его пение эхом отражалось от голых стен. Хотел бы сказать Джебом, что не знает эту песню, но он знает от и до. Хотелось бы ему думать, что это не он, но Им знает, что так петь мог только один человек. Хотелось бы верить, что все забылось, но это не так. И так хотелось надеяться, что это не очередной глюк его больной головы. Им тихо передвигается, даже не замечая, как начинает подпевать, не срываясь и попадая в ритм. Подходит достаточно близко, чтобы силуэт на подоконнике мог услышать его дыхание. У парня светлые волосы, а еще красивые глаза, которые Джебом рассматривает, когда тот оборачивается. Они все еще поют колыбельную, пока последнее слово не срывается, будто лепесток розы. — Привет, — тянет парень, улыбаясь и чем-то напоминая выдру, — помешал? — Нет, конечно нет. — Я живу в этой квартире, — светловолосый указывает на дверь, возле которой лежит зеленый коврик, — меня зовут… — Чхве Ёндже, — заканчивает Им за него, пугая парня не тем, что знает его имя, а тем, что начинает плакать. — Эй, ты чего? — 1996 год рождения, не любишь огурцы, а еще играешь на пианино, — сквозь слезы продолжает Джебом. Ему ведь не кажется? Если кажется, то все это — не смешная шутка Всевышнего. Иначе почему он дал блондину такой невероятный голос? Почему он был его другом, пусть и невидимкой? Почему он пропал из его жизни? Почему так трудно засыпать по ночам? Теплые руки коснулись щек Има, посылая импульсы по всему телу. И возможно Им просто рыдающий псих, который обнимает Чхве, чуть ли не роняя того с подоконника, а возможно просто дождь на улице радиоактивный. — Твои волосы щекочут мой нос, — промолвил Ёндже, когда чужие слезы намочили его пижамную кофту. — Прости, — мямлит шатен, не ослабляя объятия, — меня зовут Им Джебом, я… — Я тоже рад тебя видеть, — продолжает за него парень шепотом, когда собственные слезы разбиваются о темную макушку. — Не оставляй меня, слышишь? Прошу, не оставляй. — Я так скучал. — Почему ты ушел? Мне так нравились твои колыбельные. Мне было так одиноко. — Мне тоже… Подоконник давит мне на копчик, пошли ко мне и я расскажу, хорошо? — Угу, — Бом вытирает слезы, стесняясь, ведь он старше на два года. Квартира у Ёндже опрятная и такая же светлая, как сам хозяин, пусть за окном сейчас и ночь. На многочисленных поверхностях стоят кактусы, в одной из комнат — пианино. — Ты очень красивый, — говорит блондин, будто мимоходом, пока ставит на плиту чайник, — зеленый и без сахара? — Да, — рассматривая квартиру, произносит парень, — ты тоже. Они сидят за круглым столом, пока в другой комнате играет какая-то баллада. — Я был в коме очень долгое время, а когда очнулся застал плачущую мать, которая собиралась отключать меня, — тихо начал Чхве, — как я понял, мы общались, пока я «спал». Я пытался найти хоть кого, но нашел только Раю, точнее… — Она умерла? — Да, хочешь сходить к ней? — Конечно, было бы здорово найти других, — вновь подавляя слезы, ответил Джебом. — Хорошо. — Я чуть не сошел с ума, когда все вы пропали, — Ёндже положил свою руку на холодную ладонь Има, — я так скучал, — и соленая вода водопадом скатилась по щекам. — Хён, никогда не думал, что ты можешь так много плакать. — Дурак, это все ты, — жизнь Бома в третий раз перевернулась, и все из-за одного парня с красивым голосом. Они говорили до рассвета, пока оба не начали зевать и потягиваться на стульях. — Слушай, споешь мне? — шепотом спросил Джебом. — Да, — Ёндже, уложившись рядом, запел самую прекрасную песню в мире. И последней мыслью старшего было то, что прекрасная она оттого, что поет ее именно Чхве. И он заснул так сладко, как не спал уже несколько лет, пока блондин укрывал его одеялом и пододвигал ближе к себе, оставляя невидимый поцелуй на темной макушке. Теперь Им Джебом не одинок, теперь тишине придётся отступить так же, как и дождь за окном уступил рыжему солнцу.