Рыба без головы

Тебе нужно всего лишь сосредоточиться. Ты сможешь. Сделай глубокий вдох и выдох. Так, формула. Синус квадрат альфа складываем с косинусом квадрат альфа, получаем… Синус квадрат альфа складываем… Черт, Крис. Сос-ре-до-точь-ся. Я крепче сжимаю электронный учебник по математике с открытыми страницами «тригонометрия». Только мой взгляд против воли то и дело следит за ненавистной Фигурой, неспешно проходящей по рядам одноместных парт. На уголках голографических досок, охватывающих все стены класса, желтыми электронными буквами вращаются напоминания о результатах экзаменов и предстоящих весенних каникул. Все ученики престижного лицея в дорогой, строгой форме шушукаются между собой и кидают по воздуху смятые «письма». Сегодня в классе повторяют прошлую тему, которую я так и не смог освоить, несмотря на свои попытки. Возможно, причина была в ассоциациях. Мои глаза на секунду прикрываются. Память раз за разом услужливо воспроизводит отвратительную картинку: листы с объяснениями тригонометрии под моим голым животом и сжимающие меня до синяков чужие пальцы. Хватит. Прекрати думать об этом. Синус квадрат альфа складываем с косинусом квадрат альфа, получаем один, плюс тангенс… Тук. Тук. Тук. Эдмунд за моей спиной привычно стучит ручкой о гладкую поверхность парты. Синус квадрат альфа складываем… Тук. К резкому звуку барабана ручки присоединяется звук неторопливых тяжелых шагов, обещающих неизбежность. Тук. Фигура приближается к моей парте. Тук. В чужих голубых глазах, обрамленных мимическими морщинами, таится невинность чище местной монашки-десятиклассницы Лили. Сволочь. Тук. Волосы аккуратно причесаны, на них белеет едва заметная проседь. Тук. Крепкая шея в белом отутюженном воротничке. Тук. Мои подушечки больших пальцев давят на стекло планшета, оставляя влажный след. Тук. Отвернись от него. Тук. Отвернись, мать твою. Тук. Фигура окидывает взглядом учебник в моих напряженных руках, с удовольствием сжевывает мой метающийся взгляд. Тук. Похоть проявляется в его едва заметной доброй улыбке. Тук. Как сытая старая акула, почуявшая добычу. Тук. Усилием воли приказываю себе расслабиться. Тук. Фигура распрямляет губы. Тук. Не останавливаясь, Фигура делает шаг дальше по ряду вглубь класса. Тук. Сердце, готовое раздавиться всмятку о ребра, замедляет ритм. Тук. Тук. Тук. Я молниеносно разворачиваюсь на стуле и выбиваю ручку из пальцев Эдмунда. Та перелетает через две парты и с громким звуком отскакивает от стекла окна. Все, включая Фигуру, повернулись к окну, а затем к нам. Вновь берусь за свой учебник, постепенно выравнивая дыхание. — Сдурел? — возмущается Эдмунд, сдвинув вместе широкие брови. — Что происходит? — Фигура вновь приближается к нам и обретает имя мистера Валентайна Хадеса. Лицейский учитель по углубленной математике. Уважаемый член экзаменационной комиссии. Организатор благотворительных проектов по содержанию животных в приютах. Заботливый муж. Отец двоих детей. Мой насильник. — Крис мою ручку выкинул, — незамедлительно «сдаёт» пострадавший. От меня ноль реакции. Синус квадрат альфа складываем с косинусом квадрат альфа… — Это правда? — мистер Хадес удивленно смотрит на меня. Ну да, обычно я спокойный, прилежный ученик. — Нет, — я поправляю свой пиджак как можно спокойнее, выдерживая его испытывающий взгляд. — Я учил тригонометрию. Кажется, умник Эдмунд прифигел. — Он лжет! Я знаю, что мистер Хадес скажет. — Вам не следует махать канцелярией, мистер Дамэри, — учитель многозначительно указывает на разбросанные по парте моего соседа: линейка, ластик, карандаши, ручки, планшет, тетрадь. — И позаботьтесь, чтобы на окне не было ни царапины. — Да это он кинул! — возмущению Эдмунда не было предела. Ученики ржут. Кто-то, подняв с пола ту самую скандальную ручку, бросает Эдмонду в грудь. Вероятно, это сделал Тамер Паршин — главный задира класса. Моя догадка подтверждается, когда я натыкаюсь на его едва заметную ухмылку. Его, похоже, тоже забавляла ситуация. — Конфликт исчерпан, — мягко отрезает мистер Хадес, отходя от нас. — Продолжаем урок. Таким же мягким тоном голоса он когда-то и сломал мне жизнь. — Я тебе припомню!.. — Перегнувшись через парту, шипит мне в шею сосед. — Любимчик. Молчу. Его угроза ни на один процент не встревожила меня, потому что есть вещи похуже, чем быть избитым у своего дома незнакомым мужиком или Тамером в спортзале по заказу кого-нибудь богатенького. Так сложилось, что помимо постоянных пятёрок по математике, мне положено ещё и алиби в виде мистера Хадеса. Он всегда во всех ситуациях принимает мою сторону. Наверное, так заглаживает свою вину или не желает привлекать сильного внимания ко мне. В глазах моего класса я был его любимчиком. Когда-то и мистер Хадес был моим любимым учителем. Все эти годы я восхищенно смотрел в доброжелательные глаза ублюдка… Мерзость, поселившаяся слизняком в моем желудке с шестого октября прошлого года, сворачивается на другой бок. Синус квадрат альфа складываем… Я хотел сразу рассказать всё матери. Но вместо этого прикладывал тёплый компресс на маленькую спину простудившейся Кэсси, пока мать отсыпалась после двух работ, чтобы оплачивать восьмой год моей учебы в лучшем лицее города. Полученные моими подработками деньги дополняли ежемесячные взносы в лицей, но основной вклад всё равно был за матерью. У меня просто не хватило духу смыть в унитаз всё, что она сделала для меня. Правда глядя на мой затравленный вид мистер Хадес знал, что его шантаж имел второй надежный замок для молчания. Мне было до тошноты стыдно представить, чтобы кто-то узнал о том, что он кончал в меня. Нагибая меня, мистер Хадес также знал, что я не могу позволить ему специально снижать мне оценки по предмету, напрямую связанному с моей будущей профессией. Когда он впервые изнасиловал меня на своем учительском столе после урока, я думал, что умру от боли и отвращения. Я слюнявил ткань белой футболки на своем плече и не разжимал зубов, пока мистер Хадес вбивался в меня без смазки, заломив мне руки. Ему нравился не просто секс, а насилие. Он был скрытым садистом. Заботливым. Перед тем как отпустить меня, он извинился за грубость и вручил мне заживляющую мазь. В тот день я кое-как добрался домой. Мне хотелось напиться отбеливателя, но вместо этого я сходил в душ, переоделся, смазал задницу и поехал забирать сестру из садика. В ушах рестартом звучал обезображивающий всё нормальное голос: «Ты понял меня? Ты понял меня? Ты понял меня?..» — Вы поняли тему, последняя парта? Я вздрагиваю, будто от толчка. Русские близнецы Нина и Анна Карамзины в коротких юбках с последней парты что-то хихикают в ответ мистеру Хадесу, строя глазки. Учитель хмыкает и садится за свой стол. Экзамены сданы. Некоторые поблажки ученикам можно и допустить. Только не мне, конечно. В присутствии других людей мистер Хадес всегда держит со мной дистанцию, но я знаю, что это не отменит неизбежного. Только по средам математика идёт последним уроком. И среда стала моим самым ненавистным днём недели. Я считал время до этого дня так, как заключённый ждал дня собственной казни. Среда кончалась, и отсчёт шёл по-новой. Беспомощность заставляла мои нервы скручиваться, а руки покрываться тонким слоем пота. Так что к концу последнего урока я просто выматывался эмоционально от безысходного ожидания и поддавался апатии. У меня всё равно не было выбора. Оставалось доучиться еще два следующих класса до поступления в университет. Только до него, как мне казалось, еще десятки лет. Раздается мягкий писк. На голографических досках разом высвечивается зелёными баннерами со всех сторон «Урок окончен. Спасибо за внимание.». Ничего, кроме обречённой усталости, это во мне не вызывает. Особо резвые ученики ещё до электронного объявления попрощались с мистером Хадесом и столпились у выхода из класса. Я не поднимаюсь вслед за ними, остаюсь на месте. Все знают, что после урока я занимаюсь с учителем математики дополнительно — подготовкой к экзаменам. Я пересаживаюсь за первую парту со своими принадлежностями и рюкзаком, когда мистер Хадес закрывает за последним учеником дверь. Отсчёт подошел к нулю. — Как твои дела? — улыбается он, возвращаясь на свое учительское место. — Нормально, — бесцветно отзываюсь. — Я вижу, что ты не можешь разобраться с какой-то формулой? — мистер Хадес снимает пиджак и закатывает рукава, обнажая крепкие, мускулистые руки для его сорока трёх лет. — С тригонометрией. — Поправляю его и добавляю. — Вообще. — Вот как, — он вскидывает на меня обманчиво добрые глаза. — Тогда разберем её сегодня. — Угу, — я вновь открываю учебник с успевшими опротиветь мне тригонометрией с её формулами и ассоциациями и заставляю себя на время забыть, кто именно со мной говорит. Надо отдать должное, когда дело касалось учёбы, мистер Хадес оставался тем самым человеком, которого я когда-то уважал. Он не пытался трогать меня, вмешивать в это сексуальный шантаж, а честно учил математике. Хорошо подавал информацию, доступно объяснял даже самые сложные темы. Так что я не замечаю, как быстро меняются цифры часов на углу голографической доски, и выныриваю из расчетного мира, когда они показывают 5:27 вечера. Разминаю пальцы левой руки и рассматриваю свою исписанную на три страницы тетрадь. Даже в лицее считали, что писать на бумаге нужно для тактильного саморазвития избалованных техническим прогрессом детей. Мистер Хадес нажимает на кнопку пульта, и доска мгновенно стирает все формулы и задачи, которые он писал за последний час. — Больше никаких вопросов по этой теме? — он усаживается в компактное учительское кресло бежевого цвета и смотрит на меня уже твёрдым взглядом. Отвожу взгляд в сторону. Привычный сценарий. Ещё минуту назад мистер Хадес был воплощением идеала всех домохозяек и девочек в лицее, а сейчас он просто ублюдок, садист, насильник, преступник. Он — самый искусный лицемер, с которым я когда-либо сталкивался в своей жизни. — Никаких, — эхом вторю с тяжелым сердцем. Солнце за широким окном плавно опускается в воздушные комки облаков. Его оранжевые лучи окончательно сползают с моих ультратонких кроссовок белого цвета. Я копошусь, складываю вещи в рюкзак медленно, нарочито оттягивая неизбежное. Почему я? Это первый вопрос, который я задал ему с застывшими от неверия, ужаса и отвращения глазами. Я был обычным среднестатистическим парнем. Мои тщательно прилизанные черные волосы были всего лишь попыткой соответствовать пафосному обществу богатых детей. В остальном же — среднее телосложение, серые глаза, широкий кончик носа, узкие губы, пара-тройка маленьких родинок вдоль скул. Пожалуй, только последнее можно было записать в собственную изюминку. Почему я? Не было никаких поводов, признаков, намёков, что я гей. Мне нравились некоторые девушки из других классов, я обедал с ними в столовой у всех на виду: как и учеников, так и учителей, а на лицейских балах никогда не оставался без партнерши. Почему я? В лицее я не был единственным учеником, кто происходил из семьи среднего достатка и едва оплачивал учебу «со скидкой». Нас таких было около семидесяти, насколько я помню из отчета директора. Так почему именно меня он выбрал для шантажа? Почему я? Мистер Хадес так и не ответил мне. А мне не хотелось верить, что в этом виноват только я сам, установив дружеские отношения с любимым учителем по математике. — Иди сюда, — он прекращает мою глупую возню, разворачиваясь на кресле. Вытерев влажные ладони о свой пиджак, я непослушными ногами обхожу учительский стол и встаю перед мистером Хадесом. Я слабый. Он смотрит жестко, выжидающе. Отсрочки не будет. Ни за все семестры, ни тем более сегодня. Беспрекословно опускаюсь на колени между его слегка разведенных ног и вожусь с ширинкой на выпирающем бугре его брюк. Из его горла вырывается вздох, когда я беру в рот достаточно толстый небольшой член и начинаю неловко водить по нему языком. Более-менее нормально делать минет я начал недавно, до этого меня тупо душили рвотные спазмы от отвращения и неопытности. Каждый раз я боюсь, что от мистера Хадеса будет пахнуть мочой, несмотря на его всегда опрятный вид. Однако ожидания не оправдываются и на этот раз — он пахнет всего лишь мылом и чем-то мужским, не слишком противным. Стараюсь не сбивать дыхание, размеренно плотно обхватывая бархатную кожу сухими губами, помогая себе руками. Мистеру Хадесу это не нравится. Он зарывается пальцами в мои глянцевые волосы, спутывая их, и прижимает за затылок ближе к его паху. Слёзы мгновенно выступают на глазах от того, что головка члена упирается мне в глотку. Я стараюсь как можно быстрее глотать слюну и не дать ей вытечь. — Ты можешь лучше, — мистер Хадес со всей силы ударяет ладонью по моим лопаткам. Дергаюсь от глухой боли, давлюсь членом, едва не выпустив зубы. Пытаюсь справиться, вернуть контроль над дыханием, но у меня не получается. Страх перед агрессией моего учителя сжимает меня в тиски, и я действительно начинаю по-настоящему задыхаться. Мистер Хадес недовольно убирает похожую на клешню руку с моей головы. Тут же выплевываю его член, вдыхая кислород, и захлебываюсь кашлем. Звонкая пощечина рассекает тишину звукоизоляционной комнаты, вынуждая меня ухватиться за колено ненавистного человека, чтобы не упасть. Болезненное жжение растекается по левой щеке мгновенно, как от касания свежей крапивы. Мистер Хадес встаёт с кресла, и я вскидываю руку в попытке защититься. Вместо очередного удара он резко хватает меня за локоть и рывком поднимает на ноги. Грубо толкает меня лицом к матовой поверхности голографической доски, заставляя вжаться здоровой щекой в неё. Сдирает с меня пиджак, приспускает брюки вместе с трусами. Из верха на мне остается только белая форменная футболка с эмблемой лицея в том месте, где сейчас бешено стучит сердце. Стыд обжигает меня. Каждый раз как в первый. Шею удавкой обвивает рука учителя, откидывая мою голову назад. Рефлекторно цепляюсь за неё пальцами, желая ослабить давление у горла. Тело увязает в зловонном сиропе из страхов, высасывающих остатки моих сил. Это не первое изнасилование, но я всё равно каждый раз боялся. Боли. Его. Насколько хватит рассудка у всеми уважаемого человека, который пошёл на преступление из-за одного подростка? Я не исключал, что он мог быть серийным насильником. Только думать об этом было ещё страшнее. — Делай минет так, как решаешь математику, — шепотом отчитывает меня мистер Хадес и присасывается ртом к моему уху, а затем и к пылающей скуле с родинками. Обслюнявленный мной член вжимается в мои голые ягодицы. Слышу шуршание фольги за спиной. Чужой захват ослабляется в пользу другого действия. Звук смачного плевка вызывает во мне чувство безысходности. Единственное, о чем я думаю — сейчас будет больно. Инстинкты срабатывают раньше мозга — я начинаю бессмысленно вырываться. — Тш-ш, — учитель крепче держит меня, придавливая к доске. Свободной рукой он хватает моё бедро, на котором всё ещё желтеют синяки с прошлого раза, и толкается. Я давлюсь воздухом от пронзившей меня острой боли. Не могу даже и звука издать. Всё, что могу, это просто беспомощно царапать удерживающую мою шею руку. Несмотря на еженедельные отдых и мази, моя задница заживала плохо. Мистеру Хадесу это нравилось. Приятное дополнение к изнасилованию. Он толкается членом ещё раз и ещё, сквозь мои инстинктивно сжавшиеся мышцы. Отчаянно пытаюсь расслабиться, понимая, что это неотвратимое давление, и я сделаю себе только больнее, если не перестану сжиматься. Толчок. Ещё толчок. Часто дышу, как загнанная в ловушку жертва. Только когда давление прекращается, я позволяю себе разомкнуть стиснутые намертво челюсти. Мистер Хадес даёт мне несколько секунд на передышку, после чего начинает вбиваться в меня. Каждое его движение, будто наказание над провинившимся учеником. Каждым движением он «бьет» меня. Показывает мне свою силу, власть. Резко вперед, медленно назад. Вперед-назад-вперед-назад. Хриплю, заглатывая слизь. Я никогда не буду к такому готов. Слезы застилают глаза, мешая видеть. Комната расплывается от боли, отвращения, ненависти и унижения. Словно решив, что мне недостаточно боли, учитель легко покусывает моё плечо, а затем впивается зубами в кожу. Скулю. Но уже не пытаюсь вырваться. Упираясь руками, лбом в доску, я тяжело дышу и стараюсь больше не доставлять мистеру Хадесу удовольствия видеть мои эмоции. Изредка вздрагиваю, когда он ударяет тяжёлой ладонью по моему бедру, но уже смиренно, как-то отстранено. Резкая боль в заднице смешивается с жжением в паху, где нежная кожа моего члена трется о доску. После нескольких толчков мистер Хадес останавливается и выскальзывает из меня. Если можно так сказать. В роли смазки у нас выступала слюна или кровь. Неужели всё? Он ведь не кончил… Учитель разворачивает меня и подталкивает к столу. Я и не сомневался. Едва успеваю опереться локтями о стол от толчка в спину. Мистер Хадес разводит мои ягодицы и замирает, вероятно, разглядывая припухший и саднящий анус. Больной извращенец. На мою спину ложится его рука, заставляя меня вжаться животом в поверхность дорогого дерева и беззащитно выпятить задницу. Он повторяет точно такое же положение следом, придавливая меня сверху. Дыхание перехватывает, рёбра плющатся. Зато так я точно не смогу не то, что вырваться, а даже двинуться. Сжимая мои плечи, он проводит носом по моей шейной косточке, затем вниз по ткани футболки. Вдыхает. Одной рукой углубляется в ложбинку моей задницы и большим пальцем вторгается в неё. Болезненно морщусь, сжимая ладони в кулаки. В одну из утренних сред помимо обязательного очищения, я пытался как-то подготовить себя перед встречей с ним, насмотревшись не без отвращения гей-инструкций в интернете. Обнаружив смазку во мне, мистер Хадес рассердился, избил меня длинной электронной линейкой и трахал два часа вместо обычного получаса. Потом я три дня боялся сесть на унитаз и ходил с длинными рукавами. Больше я не пытался. Движения большого пальца прекращаются. Мистер Хадес заменяет его членом и толкается. Хватаю ртом воздух. Все начинается по новой. Помню, во всеобщий виртуальный чат учеников лицея кинули видео с ютуба про выпотрошенную рыбу. Автор видео отрезал ей голову вживую, разрезал брюхо, снял внутренности, тронул хвост и… рыба, а точнее то, что от неё осталось, забилась на разделочной доске. Почти час все обсуждали эту несчастную рыбу. Кто-то утверждал, что она была еще живой и чувствовала боль, другие забавлялись и шутили о джинне внутри нее, девочки ныли жалостью, особо религиозные видели в этом не ушедшую из тушки душу, а биологи втолковывали про мышечную память, спинной мозг. В итоге точный вывод так и не был сделан. Сейчас я чувствую себя той самой рыбой. Только вместо разделочной доски — учительский стол. И на нем меня потрошат каждую неделю, а я бьюсь и бьюсь хвостом, не понимая, что уже пойман. Под грубыми быстрыми толчками стол медленно кренится вперёд. Чёрные пряди волос лезут мне в глаза, мокнут от периодически выступающих слёз. Я не хочу позорно шмыгать носом, но жгучая боль заставляет. Тихо стону, а от особо глубоких движений издаю короткие вскрики. Не помогает и то, что член учителя по инерции задевает простату. Меня стойко обволакивает пелена мучительной боли, вытесняя все мысли. Левое ухо обдаёт горячими волнами дыхания мистера Хадеса. Он тоже глухо стонет, но от удовольствия. Каждый его выдох кажется мне лазерным облучением, растворяющим всё хорошее. На мгновение учитель останавливается, чтобы подняться с меня. Придвигает растраханную задницу ближе к себе и, удерживая меня за поясницу, продолжает резко двигать бедрами. Темп ускоряется. На уровне самого похотливого животного. С облегчением понимаю, что скоро все закончится. И совсем не ожидаю, вздрагиваю от чужого прикосновения к моему вялому члену. — Не надо, — испуганно выдавливаю из себя как можно внятнее, насколько это возможно, когда меня дерут без остановки. Хватка на моём члене лишь усиливается. Мистер Хадес сжимает его, умело массирует. Вопреки ситуации, мыслям, мой член бодро реагирует. Ужас пронзает меня одновременно с удовольствием. Этой рукой учитель оскверняет самую мякоть моего сердца. Кажется, я познал не все грани изнасилования. И теперь мне решили это продемонстрировать. Решаю вырваться во что бы то ни стало. — Не смей, — учитель жестко пресекает мою попытку приподнять шею и обратно вдавливает лицом в стол. Отпускает мой член, чтобы заломить мне руку, и продолжает вколачиваться в меня. Затихаю, успокоенный тем, что хотя бы избежал предательства по отношению к себе. На последних нескольких толчках мистер Хадес издаёт короткие звуки оргазма, до упора проникая в меня. Жмурюсь, стиснув зубы. А затем, не выходя, он вновь наваливается на мою спину. Нашаривает рукой мой член. Опять. — Нет, — пытаюсь вырваться, стукнувшись макушкой о подбородок учителя. — Тихо, — он осторожно наклоняет мою голову вбок к столу и фиксирует другой сильной рукой. — Будь хорошим мальчиком. Удобнее обхватив мой член ладонью, мистер Хадес начинает мягко и быстро дрочить, периодически надавливая на головку. Не реагируй. Не реагируй. Не реагируй. Как заведенный повторяю себе, словно собственное заклинание против большого старого монстра. Но удовольствие расползается по телу тёплыми импульсами. После режущей боли оно кажется миражом. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Так в этом и нет правды. Это насилие. Мистер Хадес целует щеку, которую недавно ударил. Прижимается губами к виску, родинкам, глазу. Эти движения для меня не более, чем шевеления пары-тройки слизняков по лицу. — Мы так не договаривались, — предпринимаю глупую попытку воззвать его к соблюдению границ шантажа. Ведь шантаж, наоборот, развязал ему руки. В ответ учитель мягко кусает моё ухо, не переставая терзать член. Я не кончу. Только не от этого больного ублюдка. Нежеланный оргазм приближается ко мне, заставляя панику с удвоенной силой течь по венам. Нет. Вверх-вниз-вверх-вниз. Нет. Пожалуйста. Нет. Ладонь мистера Хадеса пачкается липкой спермой. — Молодец, — насмешливо роняет мне в ухо учитель, словно выиграл в каком-то трудном споре, и довольно поднимается. Последний рубеж между болью и покоем — он вынимает свой член из меня. Это первый раз, когда я кончаю во время собственного изнасилования. Несколько секунд я лежу неподвижно. В голове тягучая пустота. Шуршание салфетки за спиной слышится чем-то инородным, не из этого мира, в котором я сейчас пребываю. Всё. Всё закончилось. Это становится сигналом для мозга. Поднимаюсь, опираясь затекшими от долгой неподвижности руками о стол. Солнечные лучи ютятся на самом краю металлической рамы подоконника и вот-вот исчезнут. Прошло всего сорок минут, а казалось, полдня. Мистер Хадес уже снял презерватив и теперь спокойно застегивает ширинку. Заботливо протягивает мне коробку с бумажными салфетками. Я беру её и вытираю насухо свой член. Поправляю трусы, брюки, застегиваю ширинку непослушными пальцами. Хорошо вытираю своё заплаканное лицо, едва не выдавливая глазные яблоки. Сморкаюсь. Растирая мне спину ладонью, учитель тепло говорит: — Возьми. В мою руку вкладывается новая упаковка мази. Молча сжимаю её. Едва киваю. — Отлично, я принесу тебе рюкзак, — мистер Хадес обходит стол. Я запускаю пальцы в растрепанные волосы, приглаживая их перед тем, как потом провести утюжной расческой. Она в рюкзаке. Укладываю прядь за прядью. Аккуратно. В одной из маминых передач про йогу было сказано, что размеренные движения рук уменьшали стресс. — Я люблю тебя. — Вернувшийся с рюкзаком учитель обнимает меня за талию со спины. — Что? — должно быть, он сказал что-то другое. — Почему ты… — Мистер Хадес напоминает мне о моём давнем вопросе и объясняет. — … потому что люблю тебя. Мне больно, что ты не любишь меня. Сказал так спокойно. Обыденно. Будто обсуждали тут очевидную математическую формулу. Будто нет ничего страшного в том, что меня принуждали к сексу полгода. Я замираю. — Я помогу надеть пиджак, — не дождавшись моей реакции, он отпускает меня и наклоняется за вещью. Не оборачиваюсь. Не дышу. Не двигаюсь. А затем… упаковка мази выпадает из моих пальцев на стол. Любовь? Живущий во мне долгие месяцы слизняк взрывается от пронзившей меня ярости, разлетаясь ошметками по стенкам желудка. Старый пидор. Я стремительно хватаю учительский планшет со стола и, разворачиваясь, со всей силы врезаю им по голове мистера Хадеса. От неожиданного удара он бьётся спиной о голографическую доску, а затем сваливается на пол с моим пиджаком в руке. — МРАЗЬ ПИДАРНАЯ! — ору я и бросаюсь на него с кулаками, вмазывая по ненавистной физиономии. — СКОТИНА! Мистер Хадес слабо прикрывает голову, пытаясь слепо перехватить мои руки. По его лбу медленно стекает кровь. Его сопротивление ещё больше разжигает во мне всепоглощающую ярость. Мои движения хаотичны. Не чувствуя боли в руках, заднице, я изо всех сил бью кулаками ему в грудь, морду, плечи, живот, руки. Кричу до срывающего голоса и пизжу дерьмо, которого когда-то уважал. — ТЫ БОЛЬШЕ НЕ ТРОНЕШЬ МЕНЯ СВОИМ СКЛИЗКИМ ЧЛЕНОМ! — Хватаю его за рубашку и пригвождаю его дезориентированные глаза своими безумными. — ИЛИ Я РАССКАЖУ ВСЕМ!! ВСЕ РАССКАЖУ!! КЛЯНУСЬ, МНЕ ТАК ПОЕБАТЬ!! ПУСТЬ ХОТЬ УЗНАЮТ О МОЕЙ ПОРВАННОЙ ЖОПЕ, ПУСТЬ ОТЧИСЛЮСЬ ОТСЮДА С ПОЗОРОМ!! ВСЕМ ВСЕ, СУКА, РАССКАЖУ!! МАМЕ, ШКОЛЕ, ПОЛИЦИИ, БОГУ!! ТЕБЯ ПОСАДЯТ!! ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ?? ДО КОНЦА ЖИЗНИ ТЕБЕ СВЕТИТ ТЮРЬМА!! ПОНЯЛ?? ОТВЕЧАЙ, СУКИН СЫН!! — Встряхиваю его, от чего затылок учителя ударяется о пол. Мистер Хадес открывает рот, пытается что-то сказать, но оттуда вылетает лишь хрип. Его лицемерное лицо краснеет от моих ударов, кое-где наливается синяк. Он пытается встать, но лишь цепляет воздух руками. — НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! ЧТОБ ТЫ СДОХ!! — ору ему в ухо, сжимая его нижнюю половину лица пальцами так, что на коже отпечатываются следы от моих ногтей. Швыряю его от себя как смердящее говно, вскакиваю на ноги и со всей силы пинаю ему в бок. Еще раз и еще. С размаху наступаю на его пах, отчего учитель вскрикивает и прикрывает его рукой. Хватаю с пола разбитый планшет и обрушиваю на скорчившегося мистера Хадеса. Снова и снова. Пока от гаджета не вылетает кусочек стекла, слегка порезав внутреннюю сторону моей ладони. Выпускаю из рук планшет. Ярость обожгла и потухла, оставляя за собой послевкусие силы. Я больше не боюсь его. Горло саднит. Лёгкие сходят с ума так, словно я пробежал сотни километров. Прислоняюсь к злосчастному столу и разминаю подрагивающие ладони с опухшими потемневшими костяшками. Будут болеть. С предельно чистой головой поднимаю с пола смятый пиджак и облачаюсь в него. Кое-как приглаживаю слюной выбившиеся пряди волос. Окидываю взглядом все еще лежащего на полу мистера Хадеса, который до сих пор пытается прийти в себя. В гробу я видал его пидорскую любовь. Взвалив на плечо рюкзак и сжав пораненой ладонью салфетку, я иду к двери. Заперто. Возвращаюсь к учительскому столу, нашариваю в ящике карту-ключ и отпираю дверь. Меня тут же обдаёт потоком разнообразных звуков. Топот ног. Хохот. Оживлённые разговоры. Моргаю. Резкий контраст. Я, словно, пересек черту между темным и светлым. Мимо меня с веселым визгом прошуршала девочка на золотистом лонгборде, быстро отталкиваясь от пола ногой, явно убегая от кого-то. В коридоре шумно и многолюдно. Вторая смена. Как можно быстрее отхожу от кабинета незамеченным и сливаюсь с толпой. Спустя несколько шагов я слышу доносящиеся из класса учителя взволнованные голоса: — Боже, Мистер Хадес! — Что с вами случилось? — В-все в порядке, я… На его голосе едва слышный мне диалог обрывается. Глубоко вздыхаю. На мою удачу, никого из знакомых я не встречаю в длинном коридоре. Только на выходе из лицея Тамер Паршин со своими дружками пускает пары и ржёт. Правда, он замирает с вейпом, увидев меня. Наверное, мой вид оставляет желать лучшего. Спрятав руки в карманы пиджака, я неловко киваю ему, говоря «пока». У нас вроде не было никаких разногласий. Тот никак не реагирует и отводит от меня высокомерный взгляд светящихся синих ободков глаз — встроенный микро-компьютер в радужках. Впрочем, мои недавние слова мистеру Хадесу не были пустым звуком. Мне действительно стало всё равно. Выгляжу я бедным чмом в глазах Тамера и его дружков или нет. Был мой кивок глупым или нет. Впервые за несколько месяцев я покидаю лицей со спокойным сердцем. — Крис, не разувайся! — Кричит мама сразу же, как только я переступаю порог дома. — Что-то купить надо? — Я бросаю рюкзак на пол рядом с красными сапожками Кэсси. Мама бегом появляется в розовом шелковом халате, с бигуди на голове. Ее живые ясные глаза не портили даже залёгшие под ними глубокие тени. Сегодня у неё был короткий рабочий день, из-за чего появилось время выбраться на романтическое свидание в кафе. — Да, чёртов спрей с лаком для волос! Мой уже не брызгает, а в бигуди мне ещё пару часов быть, Сэм будет… — Она не заканчивает фразу, внимательно уставившись на меня. — Что-то случилось? — Нет, мам, — я обнимаю ее за талию, утыкаясь носом в теплое плечо, и улыбаюсь. — Теперь всё будет хорошо.