Между позвонков

ты приходишь, когда я теряю веру. ты приходишь, когда я теряю лицо.

Долохов тот ещё садист, конечно, не ровня Бэлле, чьи навыки идут в сравнение разве что только с самим — им. Флинт слышит крики, доносящиеся из зала, и невольно морщится — неприятно осознавать, что вместо поместья устроили камеру пыток, но выбирать не приходится. Что-то подсказывает, что все недовольные окажутся рядом с кричащим. В зале практически темно — десяток свечей и оранжево-алый камин. Долохов с палочкой в руке возвышается над сгорбленным будущим трупом, потому что без метки из этого дома выйти невозможно. Антонин взмахивает рукой, делает резкое движение кистью и очередная длинная полоса рассекает когда-то белую рубашку, а вместе с ней и кожу будущего трупика. То что надо под вечер. — Ты у меня заговоришь, тварь! — Долохов орёт на всю комнату, стараясь произвести невероятно охуенное впечатление. Флинта этот психопат как-то не ебёт. — Есть же подвал, нахера прям здесь? Домовики будут час полы драить, а на ужин ты что есть будешь? — недовольно бросает Маркус, вразвалочку подходя к Долохову, у которого глаза горят садизмом и бешенством. — Сегодня на ужин у нас пойманный член Ордена Феникса. Бедняжка, хотел спасти своих друзей, но попался сам. Флинт, поджав губы, опускает взгляд на сгорбленное и окровавленное тело. Лицо покрыто толстой коркой уже высохшей крови и грязи, но на губах насмешливая ухмылочка из разряда тех, что носят за пазухой, чтоб швырять потом во врагов, как магловские гранаты. Несколько секунд Маркус пытается идентифицировать личность будущего трупика и — блять — ему это удаётся. — Выглядишь херовей меня, Флинт, — едва шевелятся разбитые губы. В голосе сплошное разочарование, и это вышибает из груди воздух. Он сразу же получает несколько ударов по спине, выгибается от боли и кричит, уткнувшись в собственную руку. Вот же блять. Маркус чувствует, что его сейчас стошнит какой-то невообразимо крутой шуточкой, поэтому не находит ничего лучше, чем присесть рядом. — Давно не виделись. Вот нахера ты залил мою гостиную кровью? Он клянётся, что не специально, просто так получилось, пусть Марки позовёт бедняжек домовичков, они всё исправят. Долохов в ответочку швыряет в него круциатусом, а Флинт поджимает губы — если что-то в этом мире и не меняется, то это долбоёб Оливер.

&&&

Маркус невероятно остро осознаёт, что школьная заноза в заднице (как кусок не отполированной древесины) скоро загнётся — если не под пытками Долохова, желающего узнать про Орден, то холод и инфекция прекрасно справятся самостоятельно. В камере темно и сыро, единственный свет — от факела в коридоре. Дверь скрипит, как верёвка на плахе. Оливер дёргается, но тут же пытается скрыть страх за улыбкой. — Горным троллям вход воспрещён. — Это мой дом, мудила, что хочу, то и делаю, — грубо отвечает Маркус, с раздутой брезгливостью разглядывая избитое тело бывшего однокурсника. Вуд прижимает ноги поближе к телу, отчего по камере разносится лязг. Будущий трупик морщится, облизывая сухие разорванные губы. Флинта прошибает воспоминаниями, что когда-то он любил их целовать, кусать до крошечных капелек крови и металлического привкуса на языке. Трах на пару раз и не более. Никто никому ничего не должен и херня в стиле для трусов, которым никак нельзя даже пройти мимо друг друга в коридоре школы, и не зацепить плечом или едким ударом слов. — Пришёл пытать меня? — голос совсем севший. — Да, — соглашается Флинт. — Своим присутствием. — Как жестоко, — притворно охает Вуд. — Ты со всеми так, или у меня вип-статус? Если что-то и не меняется в этом странном мире, то это Оливер с дебильными провокациями, и Флинт, который не прекращает на них вестись. У Вуда вся левая сторона лица — один громадный кровоподтёк, кровь массивным сгустком запекается у рассеченной брови. А его это, будто, не ебёт, будто, это вообще не с ним, а он сам давно капитан «Паддлмир Юнайтед» и вытягивает такие мячи, что болельщики от восторга срывают голос. Бесящий придурок — вот он кто. Блядский оптимист с бессмертием в кармане. Скоро его труп вышвырнут в одну из приток Темзы, и вот тогда будет не смешно. — Я не ожидал тебя здесь увидеть, — внезапно говорит Вуд, кое-как облокотившись о стену камеры, заметно морщась. — Не оправдал твоих надежд? — хмыкает Маркус. — Ты надеялся, я подамся в клуб рукодельников по папье-маше? — Лучше бы папье-маше, — хлёстко отзывается Оливер. — Резал бы бумагу, а не человеческую кожу со своими ублюдочными приятелями. Вот так всегда — стоит ему сказать хоть что-то, у Флинта рвёт крышу, по рельсам внутри черепной коробки носятся поезда, поднимая вокруг клубы дыма. Маркусу хватает доли секунды, чтоб сцапать Вуда за воротник истрёпанной рубашки, и злобно прошипеть ему в лицо: — Для потенциального трупака ты слишком разговорчивый! — Да иди ты нахуй! — с чувством выплёвывает Вуд, за что тут же получает грубый удар в лицо, и отлетает от стенки, впечатавшись носом в пол. Это первый раз в жизни Маркус бьёт его, зная, что он не сможет ответить из-за скованных рук, да и положения, в общем. Сколько бы раз они не схлестнулись в коридоре, в аудитории, на квиддичном поле всегда кто-то заводил конфликт, кто-то отвечал и так до тех пор, пока их не растащат по разным углам воображаемого ринга. У них и с сексом было абсолютно также — одна из кровавых драк была прервана порывистым поцелуем, а потом просто снесло башку, остались одни инстинкты. Трахаться с Оливером всегда было больно — где-то на грани насилия, до сорванного голоса, бордовых царапин на спине, синяков на запястьях. Это было остро, как ножом по горлу, когда губы оказываются на шее, и всё, что получается ими — вскрыть. До основания, до костей. Бороться во всех проявлениях отношений. Ненависть головного мозга к одному мудаку. А секс — это так, побочное действие от накала. Оливер облизывает по новой разбитую губу, утирает кровь грязными ладонями, и смотрит с такой ненавистью, что Маркуса, как будто отшвыривает взрывной волной. — Что, духу не хватает правду слушать? — Правду? — обманчиво спокойно переспрашивает Флинт. — А ты у нас, значит, блядский любитель правды? Он наклоняется практически к самому уху Вуда, переходя на шёпот. — Твой Орден даже не подумает сунуться сюда, чтоб тебя спасти. Они тебя давно похоронили — уложили в гроб и присыпали земелькой, чтоб не воняло. А ты тут хочешь мучительно сдохнуть ради них. Как долбоёбом был, так долбоёбом и остался. Вуд дёргается, от чего противно звенят цепи. Снова облизывает губы, от чего они кажутся ещё более воспалёнными и растрескавшимися. Он смотрит с вызовом осуждённого к смертной казни — исправить нельзя, казаться слабым тоже. — Раз похоронили, я не могу умереть. Ты очевидных вещей не знаешь? В противовес словам, Маркус замечает в его глазах страх. Херовы гриффиндорцы.

&&&

Флинт не спускается к ужину — вместо еды у него пачка сигарет без фильтра и початая бутылка скотча (на войне о здоровье думать бессмысленно — нужно банально выжить). Даже сквозь тяжелые дубовые двери на второй этаж доносится пьяный смех, а потом дом взрывается пронзительными криками боли. Маркус отбрасывает пустую пачку и хватается за следующую, нервно щёлкая зажигалкой. Он вспоминает, как Вуд кричал, когда он впервые решился по-настоящему его трахнуть, и с мрачным цинизмом отмечает, что голос у него с тех пор практически не меняется.

&&&

Последние дни апреля выдаются дождливыми и малоутешительными — на фронте не всё идёт гладко, но Маркусу давно на это плевать. Его не волнуют ни обезумевший от жажды власти Тёмный Лорд, ни психующий отец, боящийся кары за непослушание, ни мать, в спешке укатившая за границу. Чёрную метку иногда пронзает такой болью, будто к ней прикладывают раскалённый метал — змея извивается в черепе, готовясь к атаке. Маркуса тошнит от этого сброда в семейном имении, от дурацкой войны, от собственного мудачества, которое с появлением Вуда достигает колоссальных размеров, потому что вот он никогда бы так не поступил. Гордый гриффиндорец скорее спрыгнул бы в Темзу, чем согласился принять Чёрную метку, он бы никогда не ударил скованного пленного, никогда бы не смог спокойно слушать оглушительные крики, затягиваясь одной за другой. Святой и чистый, вскормленный благородством, он бы выбрал папье-маше или должность уборщика в магловской забегаловке. Флинт не такой — у него позвоночник в форме изогнутой буквы «S», как на эмблеме факультета. Представитель священных двадцати восьми, удобная оболочка для чистой крови. Вся эта атмосфера аристократии, возвышенности, превосходства — он живёт в этом с самого рождения и познаёт истины. Поэтому, когда отец ставит его перед фактом служения Тёмному Лорду, Флинт соглашается. Потому что не может не согласиться.

&&&

Вуда окончательно ломают, когда появляется Бэлла. При знакомстве с ним она кривит ярко-алый рот в презрительной ухмылочке, одним ударом ставит на колени и применяет легилименцию, долго ковыряясь в его мозгах. Оливер бьётся в судорогах, умоляет отпустить его родителей и младшую сестру, перестать делать им больно. Беллатриса заливисто смеётся, и Пожиратели вторят ей страшным хохотом. Флинт убегает на улицу, где блюёт в один из широких вазонов с ужасно вонючими цветами. В желудке ничего не обнаруживается, кроме воздуха и соляной кислоты, Маркус даже не помнит, когда ел в последний раз, перейдя на никотиново-алкогольную диету. Живот сводит кратковременными, но очень мощными спазмами. Во рту остаётся мерзко-горький привкус. В тот же вечер Вуд позволяет Беллатрисе узнать всё, что она хочет, про Орден Феникса. — Вот видишь, какой ты хороший мальчик, — хвалит его Лестрейндж. Оливер пытается отстраниться от наманикюреных длинных пальцев, гладящих его разбитое лицо, за что получает новую порцию боли. Просто так. Потому что Бэлла может. А ещё — потому что ей это нравится. Когда Маркус возвращается назад в дом, на полу зала буреют пятна подсохшей крови. Его бы снова вывернуло, да просто нечем.

&&&

На следующий день Флинт слышит, как пьяный Долохов хвастается, что вчера отлично провёл время в компании безотказной орденовской подстилки, и Маркус хочет его убить. Маркус хочет в кровь расхуярить ему лицо, стереть язык об «круцио», вывернуть запястья и бить, бить, бить, пока у него глаза не закатятся под веки. Его останавливает только внезапно вспыхнувшая болью метка и спешный хлопок трансгрессии, уносящий Долохова и Розье за собой. Весь день Флинт не может успокоиться, не отвлекает даже полёт вокруг поместья, наоборот, метла, чувствуя нервозность владельца, абсолютно не держит курс. Маркус влетает в какой-то пышный кустарник, разодрав руки и колени об острые колючки, но не находит в себе сил подняться с земли. Он так и сидит там до глубокого вечера, давясь сигаретным дымом и памятью о редких, но болезненно-острых поцелуях гриффиндорского мудака. Маркус никак не может понять, как же он сумел так сильно вляпаться.

&&&

Оливер лежит на животе, едва подтянув под себя колени — его лица не видно, пояс джинсов слишком сильно спущен вниз, что лишь подтверждает слова Долохова о покорной орденовской подстилке. Гнев клокочет где-то внутри Флинта раскатами грома, находя выход лишь в тяжёлом, надсадном дыхании, будто после квиддичной тренировки. Вуд вздрагивает всем телом, когда отодвигается засов, но к двери не оборачивается. Флинт не знает, что говорить — на языке только издевательства и какой-то бред. Впрочем, он никогда не исходит на слова, не его иерархия. Садится на пол, приваливаясь к стене, достаёт пачку сигарет и спрашивает: — Будешь? Вуд едва заметно вздрагивает, но так и не поворачивается. Маркус закуривает, долго держит в лёгких дым и беззвучно выдыхает. От ладоней пахнет табаком, тем колючим кустарником и кровью — он не исцеляет розовато-красные царапины, и в тусклом свете они почти бесцветны. — Уйди. Флинту кажется, что ему мерещится этот шёпот, но Вуд настойчиво и упрямо пытается сжать вывернутые пальцы в подобие кулака. Он так и не отворачивается от стены, не давая ни малейшего шанса увидеть что-то кроме этих сведённых пальцев. — Ты тогда не ушёл, — выпаливает Флинт, не успевая прикусить язык, не успевая временно онеметь, не успевая разучиться разговаривать. Вуд не реагирует, но Маркус знает — он помнит. Он до малейших деталей помнит ту ночь в Выручай-комнате после финала Кубка школы, когда Флинт разбил руку, ударив по зеркалу кулаком. Когда Флинт послал его нахер из-за проёбаной игры. Когда первый налетел с ударом по рёбрам, а Вуд — этот уёбищенский ублюдок — никуда не ушёл, просто впился грубым поцелуем в сухие губы. И Флинт не сдерживал себя, получая всё, пока Вуд терпел, закусывая подушку. Он мстил, он выплёскивал боль, агрессию, злость, а Вуд позволял ему это делать. И это было охуенно — знать, что он — гриффиндорский капитан, в обычной жизни готовый разорвать слизеринцу глотку, каждой надорванной клеткой принадлежит тебе. Это был единственный раз, когда они спали вместе на мятых простынях и скомканных одеялах. Вуд лежал, повернувшись к нему спиной, словно на Гриффиндоре не учили, что не стоит так подставляться. У него были острые лопатки и выступающие сквозь тонкую кожу позвонки, к которым хотелось прикоснуться губами. Флинт тогда словил себя на мысли, что ещё чуть-чуть и он влюбится в этого мудака. Но это не помогло. Он уже. Ну, какого чёрта? Вуд делает слабую попытку дёрнуться, но тут же раздаётся глухой рык боли, и воцаряется тишина. Он пробует через пару минут, пытаясь опереться на ладони, криво усаживается, запрокинув голову, и поворачивается лицом. У Маркуса из рук валится сигарета. Долохов всё же преувеличивает, говоря про безотказность орденовской подстилки — вероятней всего, ему просто пришлось избить его до полубессознательного состояния, чтоб он не мешал самому процессу. Левый глаз в принципе не открывается, заплывая огромным фиолетовым синяком, вместо губ — надорванные ранки, едва затянувшиеся синей коркой, шея в точечных гематомах. Маркус в спешке закуривает, чтоб унять дрожь в пальцах, а ещё, чтоб Оливер — не приведи Мерлин! — не разглядел к себе жалость. Флинт протягивает Вуду сигарету, и он берёт, негнущимися пальцами доносит до рта, а потом жестом просит зажигалку. Ладони соприкасаются на мгновение. Колёсико крутится, провоцируя локальную вспышку пламени, сигарета начинает тлеть. Оливер не кашляет и не давится — просто курит, откинув голову. — Ты не новичок, — сухо констатирует Маркус, — а я хотел быть для тебя первооткрывателем. — Мог принести сигары, — равнодушно отзывается Оливер, стряхивая пепел на джинсы. — Мой рейс до Мексики отменили, — саркастично парирует Флинт. — Из-за погодных условий. Над Тихим океаном бушует фронт. — Знаешь, что мексиканцы говорят про Тихий океан? — задумчиво спрашивает Оливер, снова клацая зажигалкой. — У него нет памяти. Огонёк гаснет с конца — сначала синее, потом золотое. Вуд опускает ладони, и зажигалка проскальзывает сквозь пальцы, ударяясь металлическим корпусом об пол. Оливер закрывает единственный видящий глаз, поудобней пристраивается у стены. — Я хочу спать, — зачем-то говорит он. — Спи.

&&&

Поттер с компанией влазят в Гринготтс и сваливают оттуда на блядском драконе. Всё идёт к концу. Пожиратели готовятся к решающей битве, метку жжёт какой-то новой болью — затапливающей, а не хронически ноющей. Такую боль можно вырезать скальпелем, или, хотя бы, попытаться. К вечеру первого мая в доме не остаётся никого, кроме Долохова, Розье, самого Маркуса и его отца, остальные собираются у Хогсмида, предчувствуя начало. Первым Флинт вырубает именно главу своего невероятного семейства — тот трясётся от страха в своём чопорно обставленном кабинете и становится лёгкой мишенью. Когда его тело оседает на кресло и оплетается тугой верёвкой, Маркус чувствует что-то вроде извращённого удовольствия. Он захлопывает дверь, не испытывая ни раскаяния, ни жалости. Розье оказывается мишенью куда сложней — у Флинта вся комната плывёт перед глазами, прежде чем этот хмырь взлетает в каминный дымоход, а когда вываливается, весь перемазанный сажей, его остаётся лишь крепко связать и обездвижить. С Долоховым у них бой идёт не на жизнь, а на смерть. От заклятий, преимущественно изумрудного цвета, трескаются стены и вылетают стёкла. Маркуса ведёт после нескольких круциатусов и одного режущего. Ноги заплетаются перед мёртвым телом Долохова, рукава его мантии закатаны до локтей, и извивающаяся чёрная метка бугром выпирает на светлой коже. Флинту интересно, что сделает Тёмный Лорд с теми, кто не отзовётся на его призыв. Рука болит так, что её хочется отрубить, лишь бы змея прекратила вертеться вокруг черепа.

&&&

Флинт с бессознательным Вудом трансгрессирует в одну из лондонских квартир — на окраине Стрэтфорда, только чудом избежав расщепа. Экстракт бадьяна постепенно заживляет разбитое лицо Оливера — кожа восстанавливается небольшими участками, синяки обесцвечиваются. У Маркуса уже не хватает сил на диагностирующее заклинание, он уходит на кухню, баюкая левую руку, а к ночи боль такая, что можно сойти с ума — скотч не помогает, сигареты подавно, только и остаётся, что скулить, сжавшись в комок, и умолять, чтоб это скорее закончилось. От боли закладывает уши, подводит зрение. Отчаянно хочется отрубить себе руку за один замах. Маркус не успевает понять, когда что-то неуловимо меняется. Чьи-то холодные руки касаются пылающего лба, голос увещевает о чём-то ужасно личном, но слов не разобрать, кроме «квиддичная площадка», «какого чёрта» и «ты мудак».

&&&

Второе мая странное — боль отпускает, а метка едва заметно обесцвечивается. На левой руке кровоточащие полосы (он всё-таки пытался её отрезать). Вуд сидит рядом с ним на полу, как грёбаная сиделка у палаты тяжелобольного, придерживая кольцом обмотанное полотенце. — Не нужно было тратить весь экстракт бадьяна, — словно в порицание говорит он. — Я даже со своей палочкой не залатаю, что уж там про твою. Флинт, возможно, впервые в жизни уверен, что всё сделал правильно. И это тоже охуенное чувство.