do it for him;

Крошечная квартира пропахла запахом крепких сигарет, дым не выветривается который день — он застилает комнаты белой полупрозрачной дымкой, застревающей все глубже в легких с каждым вдохом. Окно открыто настежь, но даже это не спасает — ледяной ветер лишь гуляет по помещениям, бьет с силой по дурацким шторам в цветочек, словно бы пытается оторвать их. Хосоку плохо: его ломает, буквально крошит на мелкие куски, обращающиеся пеплом — наверное, сигаретным. Дышать трудно, чьи-то крепкие руки сомкнулись на шее и сжимают, душат мучительно медленно, наслаждаясь каждым судорожным вдохом, который переходит на беспомощный хрип; некто черной густой тенью следует за ним, гнусавит на ухо что-то невнятное, будто на другом языке — Хосок не понимает, но иногда ему кажется — нет, он уверен, — что речь с каждым днем становится яснее для него. Все это — в его голове; монстры, которых он придумал, вышли из-под контроля, теперь подчиняя его, сокрушая, готовясь скоро сожрать заживо. Последние силы уходят на борьбу с самим собой — на абсолютно бессмысленную, ведь исход заранее предрешен. Сейчас Хосок сидит на подоконнике, держа между пальцев наполовину выкуренную сигарету. За окном до тошноты солнечно — яркий теплый свет льется ровной струей, волной накрывает город; Чон слышит смех детей — счастливый и заливистый. Тишину в квартире разрывает звонок мобильного. Ранее любимая мелодия сейчас кажется отвратительной и раздражающей, и за все время парень впервые думает о том, чтобы сменить ее. Беря в руку телефон, Хосок кидает взгляд на имя звонящего и чувствует, как внутри что-то сжимается — хотя, казалось бы, там совсем ничего не осталось. — Алло. Его голос дрожит, звучит измученным, за что Чон мысленно бьет себя по лицу. «Ты не должен показывать слабость», — эти слова теперь стали его личным проклятием, которое он сам наслал на себя; Хосок постоянно цепляет одну и ту же маску, отдаваясь полностью человеку, ставшему для него всем. Это стало таким привычным и обыденным, что он уже не замечает своей боли — физической или моральной, — и просто медленно умирает, став своим собственным палачом. «Уничтожь одно, чтобы сохранить другое», — и он готов на это, лишь бы (не) его человек был счастлив. — Приходи. Надо поговорить. Серьезно, такой пиздец, — натянутый хриплый смех режет слух и немного — сердце; по ту сторону трубки звенит тишина секунд пять, и затем негромкое: — У меня остался виски. — Я буду через пять минут. Чон бросает тлеющую сигарету в пепельницу и выходит из квартиры в том, в чем был — в белой помятой футболке и джинсах. Быстрым шагом преодолевая многочисленные дома, он не замечает, как оказывается около нужного, и стоит пару секунд, тупо смотря вперед, перед тем, как набрать номер квартиры. Сердце колотится в груди, когда, поднимаясь по лестнице на пятый этаж, Хосок видит знакомую дверь и стучит в нее — ровно три раза, как делал всегда, неосознанно, но это уже вошло в привычку. Минуты тянутся медленно, словно специально, и этого времени едва хватает, чтобы привести себя в чувства: сжав кулаки до хруста суставов и глубоко вздохнув, читая про себя, как мантру: «Держи себя в руках». С каждым новым разом это дается все сложнее. Хосок проходит в чужую квартиру, которая уже скоро станет родной, и следует на кухню за ее хозяином. Юнги выглядит уставшим: у него огромные мешки под глазами и совершенно пустой взгляд. Чон ненавидит видеть его таким, а еще больше ненавидит себя за то, что допускает это, хотя в глубине души понимает, что причина — не он. Сознание в этот момент услужливо подкидывает мысль, что причина его улыбки и счастья — тоже не он. Они сидят за крошечным столом на кухне, молчат и не смотрят друг на друга; рядом стоит полупустая и не открытая сегодня ни разу бутылка виски, отбрасывающая медовые блики в свете заходящего солнца. Хосок окидывает взглядом помещение: маленькое, сейчас словно сузившееся в разы, неуютное и отдающее неясной тоской и сыростью. Так было всегда или только сейчас? Когда молчание затягивается, Чон нетерпеливо стучит пальцем по поверхности, чуть подтягиваясь на стуле; чувство тревоги появляется неожиданно, заставляя руки похолодеть. Он трет их друг об друга, и негромко спрашивает: — Что-то у вас с Чимином? Мин молча кивает, а Хосок с силой кусает нижнюю губу. Чимин, на самом деле, хороший парень — добрый, красивый и заботливый; такой, какой нужен Юнги. И Хосок должен быть действительно рад за друга — искренне, не поддельно, как обычно, — но болезненные чувства мешают, отравляя. Хосок двигается чуть ближе и смотрит выжидающе. Ему, по правде, не интересно, но смотреть на подавленного друга чертовски больно — была бы возможность, он бы обязательно утешил его, крепко обнял, шепча бессвязно о том, как сильно любит. Но он не может, поэтому просто выслушивает, кивает отрешенно и говорит: — Просто поговори с ним. Вам обоим это нужно. И добавляет: — У тебя все будет хорошо. Просто замечательно, слышишь? Он улыбается солнечно и ободряюще, хлопая Юнги по плечу, и заваривает горячий чай, а у самого внутри — буря, крушащая все то немногое, что осталось. Ему трудно переступать через себя каждый раз, говоря, что все наладится, слушая про редкие ссоры с любимым человеком, наблюдая, как им хорошо вместе, когда на самом деле хочется, чтобы все это закончилось, чтобы Юнги, раздавленный, опустошенный, понял, что никто не полюбит его сильнее, чем Хосок. Но вместе с тем Чон хочет, чтобы его лучший друг был счастлив, и готов сделать все для этого, наплевав на себя; он просто всегда будет рядом, слоняясь бледной тенью, готовый поддержать и помочь, когда это необходимо. Солнце неторопливо зашло, играя оранжевыми отблесками на стенах кухни, а голоса, не затихавшие на протяжении нескольких часов или минут — Хосок точно не знает, сколько прошло времени, — отзвучали, обращаясь тишиной. Мысли роятся в голове, путаются, и легкая боль пульсирует где-то в районе висков — Чон сейчас чувствует себя говорящей игрушкой с севшей батарейкой, когда слова становятся невнятными, прерываясь помехами, а движения смазанными, и, кажется, вот-вот механизм совсем перестанет работать. Юнги прощается с ним, благодарит и провожает до входной двери. От душного теплого воздуха кружится голова, по лбу стекают мелкие капли пота; Хосоку до того худо, что к горлу подступает рвотный ком, и он едва держится на подкашивающихся ногах. Внизу живота холодное чувство волнения, щекоча плоть изнутри, медленно разрастается, хотя парень давно покинул пределы квартиры Мина; кончики пальцев подрагивают, и Хосок злится на себя за это состояние — отвратительное и жалкое. Нервы ни к черту. Он медленно проходит в свою квартиру, вдыхая пропитавший ее запах табака, и, не раздеваясь, падает на кровать. Хосока преследует мучительное желание провалиться в глубокий сон и, проснувшись наутро, не чувствовать больше ничего. Чтобы удушающая, похожая на зависимость любовь отпустила, чтобы внутри — легкость и неподдельное счастье. Но раз за разом повторяется одно и то же, словно парень заперт в своем персональном аду, где все, что он может — наблюдать со стороны за счастливым Юнги, что смотрит нежным взглядом на кого-то другого, и внушать себе, что он рад за него, даже когда острое желание сдохнуть вечным спутником крутится рядом. — Заебался, — негромкий шепот обращен в пустоту. Веки тяжелеют, и Чон закрывает глаза, невольно вслушиваясь в окутавшую его тишину. Сон больше не несет отдыха и, как обычно, ему ничего не снится — лишь мимолетная чернота, ставшая привычной для него. Засыпает Хосок с мыслями о Юнги. Когда он просыпается, на часах четыре утра, телефон вибрирует где-то под ухом, вырывая из дремоты. Парень, все еще сонный, тянется за ним и, нащупав, отключает неизвестно зачем поставленный будильник. На дисплее высвечиваются непрочитанные сообщения — и все от Юнги. Юнги [23:29] помирился с чимином. Юнги [23:30] спасибо, что заставил поговорить с ним. иначе я, наверное, так и продолжил вести себя, как мудак. На лице застыло кривое подобие улыбки. Все так, как и должно быть. Его друг снова счастлив и, наверное, сейчас с Чимином. Все точно так, как всегда было. Смотря в погасший экран пару секунд, Хосок понимает, что очень хочет верить, что однажды наступит день, когда он найдет в себе силы прекратить это, выбраться из ловушки, непроизвольно выстроенной для себя, и избавиться от своей больной любви. Он надеется, что когда-то и у его истории наступит счастливый конец. Просто не сегодня. я [04:06] Да не за что, обращайся. Всегда помогу, чем смогу.