Полчаса тишины

Когда история с живыми мечами заканчивается, Такасуги зачем-то приходит к нему домой. На улице стоит жаркий полдень – солнце нещадно припекает даже сквозь соломенную шляпу, поднимаемая ветром пыль забивается в рукава. Такасуги на эти мелочи милосердно не обращает внимания. На улице стоит жаркий полдень, он – стоит перед двухэтажным домом с гордой табличкой «Ёрозуя» и слышит доносящийся со второго этажа грохот и шум. Собачий лай и детский смех почему-то больно режут слух. Такасуги кривит губы в усмешке и распахивает дверь бара. Он не знает, чего хочет или зачем пришёл сюда. Знает только одно. Выпить бы ему не помешало. Владелица – узкие плечи, простое одноцветное кимоно, традиционная причёска – даже не оборачиваясь к нему, машет рукой в сторону высоких стульев у стойки. Такасуги глядит на них недовольно. Такасуги почему-то ничего не говорит. В баре пусто – среда и полдень – но ему отчего-то кажется, что он переполнен людьми. И в этой толпе будет легко затеряться. – Здесь не сидят в шляпах, – голос у неё совсем не старый, глубокий и жёсткий, хриплый, как и у любого курильщика, но не надрывно-старческий. Не ломкий. Ему это неожиданно нравится. Он садится на стул и без единого слова распутывает завязки на шляпе. На то, чтобы набить табаком трубку, у него уходит меньше минуты. Шум наверху становится громче, раздаётся грохот и дом ощутимо потряхивает. Лишь минуту спустя он понимает, что смотрит не на потолок, а на чужие недрогнувшие плечи. Это интригует и разжигает любопытство. – Сакэ, – говорит он низко. – Лучший, который у вас есть. Она оборачивается к нему без спешки и суеты. Локоть правой руки опирается на прижатую к животу ладонь левой, в пальцах тлеет сигарета, а в глазах – смешливая пустота. – А ты уверен, что сможешь его оплатить? – в её вопросе немного скуки и пара грамм выверенного безразличия. Шинске знает, кого она видит сейчас – человека, перед которым иной хозяин захлопнул бы дверь или позвал полицию. Или трясся бы, с дрожащим предвкушением глядя на полный монет кошель. Её взгляд не меняется ни на йоту. И это нравится ему вдвойне. Как и то, что второй раз вопроса она не задаёт. Когда пиала наполняется до краёв, он ловко подхватывает её и доносит до рта, не проливая ни капли. А потом заглядывает ей в глаза и ухмыляется – безумно и жутко. И произносит: – Кампай. В том, как она едва склоняет голову, подтверждая тост, ни капли покорности или смирения. Он пьёт, и чувствуя, как горькая жидкость обжигает нутро, вдруг понимает, что ему весело, как не было давно. Она – всего лишь владелица крохотного бара в том же домишке, в котором живёт его старый боевой товарищ, который и не товарищ больше. Ему ничего не нужно от неё, кроме получаса тишины в пустой зале с глиняным кувшином сакэ. И доносящимися сверху шорохами и приглушёнными голосами. Такасуги не знает, поняла она что-то или нет, но когда, минут двадцать спустя, он встаёт, и выкладывает на стол хрустящие купюры, она не задаёт вопроса. Вопрос настигает его у порога, когда рука уже лежит на двери, а яркое солнце бьёт прямо в лицо: – И не проще было зайти к ним? Или, может, это был не вопрос. Он не знает ответа и сам его не даёт. Просто бережно прикрывает створку и натягивает шляпу на глаза. В дом к Широяше он так и не заходит. А вслед ему доносятся детский смех и собачий лай.