С первыми лучами

В темнице было холодно. Юрий поёжился, пытаясь натянуть дырявый плед, более похожий на старую тряпку, посильнее на плечи. Это мало чем помогло, так что юноша, тяжело вздохнул, уселся поудобнее на деревянной, местами прогнившей, лавке и подтянул колени к груди, обхватывая их руками. Положив подбородок на колени так, чтобы спутанные, грязно-пшеничные волосы закрыли его лицо, Плисецкий прикрыл глаза. Лопатки сильно жгло, и, юноша готов был поспорить, кровоточили. Он очень устал и хотел спать. Но заснуть значило или замёрзнуть насмерть, или серьёзно заболеть. Ни второго, ни, тем более, первого подростку не хотелось, поэтому он старательно следил за тем, чтобы, не дай Бог, не провалиться в сон. Спина была напряжена, и Плисецкому очень хотелось откинуться назад, наконец расслабляя её. Но и это тоже не представлялось возможным, так как ледяные, влажные камни не способствовали комфортному отдыху, лишь больше охлаждая хрупкое, юношеское тело, забирая тепло, которого и так катастрофически не хватало. Плед, как упоминалось ранее, оного практически не давал, поэтому приходилось изредка вставать с древней скамьи и ходить по холодным камням босыми ступнями, разминая затёкшие мышцы и хоть как-то, но согреваясь. Лунный свет, проникавший сквозь небольшоё, зарешёченное окно, был единственным источником освещения камеры. Свечу, а тем более факел, ему категорически отказались давать, толком не обосновав причину, ссылаясь на приказ «свыше». Юрий даже догадывался, кто был тем «добрым» человеком, позаботившемся об этой просьбе. То, что другие заключённые имеют более гуманные условия для ожидания приговора, Юрий прекрасно знал, но злиться не мог, ведь винить во всём случившемся имел право только себя. Массивная, дубовая дверь, снаружи и внутри обитая толстыми, металлическими пластинами, казалось, поглощала все звуки вне пределов темницы, и Юрий редко разбирал, что происходило в тёмных, мрачных коридорах. Иногда всё же он слышал грубые голоса стражников, грязно ругавшихся и спорящих между собой; приглушённые шаги тех же стражников в тяжёлых латах и постукивание тупых концов алебард о пол или всё по той же двери; крики отчаяния других людей, которым сообщили о том, что приняли решение об их дальнейшей судьбе и сейчас им стоит приодеться понаряднее, потому что народ ждёт. Вообще, о том, что происходит с заключёнными после того, как они покидают застенок, Плисецкий мало что знал: сам он сидел в своей камере дня два, но истошных воплей уже наслушался на всю оставшуюся жизнь. В одном подросток был уверен точно: живым, после приговора высших чинов Церкви, приговорённого он больше никогда не увидит. Тихо щёлкнул замок, заставляя парня вздрогнуть от неожиданности, и дверь, противно скрипнув, приоткрылась, пропуская гибкую фигуру в тёмно-сером балахоне внутрь. Незваный гость не спеша притворил её, убедившись, что та захлопнулась, и неторопливо подошёл к пленнику, всё так же сидящему на лавке и даже не изменившему позу. -Доброй ночи, - прошелестел бархатный голос, заполнивший густую тишину помещения. Юрий скривился: человек пришёл со свечой, слишком яркой и ослепляющей для него, проводившего в темноте уже считай как третьи сутки. -Потуши, - нехотя бросил юноша, открывая глаза и щурясь от света. -Ай-ай-ай, - протянув мужчина обвиняющим тоном, но свечу загасил, ставя подсвечник на пол, под скамью. – Дедушка не учил тебя простым правилам вежливости, Юрий? -Не волнуйся, учил, - оскалившись, бросил подросток, немного пододвигаясь, чтобы пришедший уселся рядом. – Но с тобой я не намерен быть вежливым, Виктор. -Несносный ребёнок, - в полумраке Плисецкий отчётливо почувствовал, как уголки губ мужчины приподнялись в усмешке. – Я любезно согласился принести тебе сменную одежду для утреннего события, а ты так грубо и непозволительно разговариваешь со мной, котёнок. Юрий тут же выпрямил спину и сжал кулаки, резко поворачиваясь к Виктору. -Ты не имеешь права меня так называть, - выплюнул он прямо в лицо, скрытое капюшоном. – Я тебе не котёнок и уж точно не ребёнок. Ты сам это понимаешь. -Не ребёнок, это точно. По крайней мере, для остальных. Я же старше тебя практически в два раза, - самодовольно улыбнулся мужчина, ничуть не смутившись действий блондина. – А что до второго обращения… Раньше ты не был против. Плисецкий, всё ещё сжимавший кулаки, громко вздохнул и разжал руки, устало облокачиваясь на сырой камень. Плевать, всё равно осталось подождать несколько часов и его в этой камере уже не будет, а так хотя бы боль в лопатках немного притихла. -Поверь на слово: это величайшая ошибка в моей жизни, о которой я буду сожалеть всё оставшееся время, - тихо проговорил он, заправляя за ухо запутанные пряди. Холод неприятно расползался по спине, принося небольшое наслаждение в области горевших огнём лопаток. На несколько долгих минут воцарила тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием двух людей. Юрий ни о чём особо не думал, лишь сильнее прижимаясь костлявой спиной к стене и сдерживая тихое шипение, а Виктор не спешил ничего делать, смотря на подростка ничего не выражающим взглядом и в задумчивости сжимая длинный рукав своего одеяния. -Прекрати, - с лёгким раздражением в голосе приказал Виктор, когда молчание затянулось, а ритмичные шипящие вдохи и выдохи начали раздражать. Юрий как будто не услышал мужчину, продолжая вжиматься в холодный камень и пребывать в лёгком полусне. Очнулся он только, когда его крепко схватили за плечи и рванули на себя, прижимая к груди. Плисецкий не вырывался: от мужчины шло желанное тепло, да и сильные руки, обвившие его талию, вряд ли бы так просто дали это сделать. -Как же я тебя ненавижу, - прошептал Юрий, блаженно прикрывая глаза и чуть ближе придвигаясь к мужчине. -А раньше говорил совсем наоборот, - усмехнулся Виктор. Одной рукой продолжая обнимать расслабившееся тело, другой он открыл принесённую с собой сумку и выудил гребешок, украшенный разными мелкими камушками, слабо блестевшими в лунном свете. Отстранившись от юноши и заставив его сесть прямо, на что получил недовольное ворчание, Виктор аккуратно провёл гребнем по спутанным волосам. Плисецкий зашипел от неприятных ощущений и попытался вывернуться, но мужчина только цыкнул на него. -Сиди смирно, и тогда будет не так больно, - посоветовал он, расчёсывая грязную прядь. Юрий предпочёл послушаться , затихнув и больше не делая попыток уйти от гребня. - Н-да, волосы ты запустил знатно: сальные, одни колтуны, - с явным осуждением прокомментировал Виктор, продолжая свои манипуляции. -Если бы ты предупредил меня о своём визите в мой дом три дня назад, я бы, может быть, и промыл бы их хорошенько, - ехидно протянул блондин. –Но ты был, как всегда, внезапен, заявившись в два часа ночи и приведя с собой целую кампашку священников, что так неделикатно подняли меня с постели. Знаешь, в такие моменты я как-то не особо задумываюсь о своих волосам и степени их ухоженности. -Я ведь глава Инквизиции. Мои визиты должны быть непредсказуемы, - всё так же мерно расчёсывая пшеничные пряди, сказал Виктор. – Моя работа заключается в том, чтобы очистить этот мир от таких, как ты. -А мне казалось, что Инквизиция должна избавляться от еретиков, - пожал плечами Юрий, улыбаясь. -Она этим и занимается. Все, кто нарушает законы Божьи и занимается колдовством, будут гореть в огне. -Не тебе говорить о законах Божьих, - резко возразил парень. - Позволь спросить, знает ли глава Церкви о твоей настоящей сущности и подлинных мотивах? Ведь, если опираться на твои же слова, ты должен избавляться от грешников, нарушивших заветы, а не от ангелов. -Папе незачем знать о том, кем я являюсь на самом деле. Он жаждет результатов, а я даю их ему. Тем более, он уверен в том, что я самый преданный слуга Господа Бога. Зачем же его разубеждать в обратном? – Виктор особо сильно дёрнул на себя гребень, вырывая колтун из волос и заставляя Юрия сдавленно вскрикнуть. – Что же о мотивах… Ну, тут всё очень просто. Есть приказ, есть исполнитель. Приказ – избавляться от таких как ты, исполнитель, непосредственно, я. Я не настолько всесилен, чтобы ослушаться своего Владыку и Покровителя, и даже если бы я захотел когда-нибудь сделать кого-нибудь особенным, то не смог бы. Но в нашем случае всё гораздо легче, ведь я… - на мгновение Виктор запнулся и прекратил своё занятие, но быстро взял в себя в руки и немного севшим голосом продолжил: -…никогда не хотел делать тебя исключением. Юрий беззвучно хмыкнул, пытаясь подавить победную улыбку и делая вид, что не заметил некоторой заминки в словах мужчины. Оставшееся время они молчали, но на этот раз тишина была какой-то уютной и даже умиротворяющей. -Ну, вот и всё, - довольно заключил Виктор, пряча гребень обратно в сумку. –Если бы ещё были вымытыми, то стало бы ещё лучше. Но, к счастью или к сожаленью, мне нельзя вывести тебя из темницы до утра. Это общее правило, увы, - развёл руками Никифоров. -Тогда ты бы мог приволочь таз с водой. Уверен, тебе бы это большого труда не стоило. Тебе же всё ещё нравятся мои волосы, да? – ядовито спросил Юрий. -Если бы я принёс таз, то только ради того, чтобы смотреть, как ты захлёбываешься в нём водой, - прошипел Виктор, игнорирую вопрос. Всё и так было очевидно. – Снимай рубашку. -Зачем? – бесстрастно поинтересовался юноша. –Хочешь, чтобы я околел окончательно? -Я-то не особо, но вот ты, думаю, хочешь. – поняв немой вопрос, мужчина пояснил: -Не я же тут прижимался к ледяной стене. Просто сними рубашку. Плисецкий только тяжело вздохнул, но послушался. Как он и думал, хлопчатая, некогда белая ткань прилипла к лопаткам. Несмотря на неприятные, болезненные ощущения, Плисецкий резко сдёрнул рубашку, не успев подавить негромкий стон. -Доволен? – холодно осведомился парень, оборачиваясь, чтобы посмотреть в голубые глаза. Рубашка повисла на запястье правой руки, скованное тяжёлым железным кольцом. Рвать рукав, чтобы полностью стянуть с себя ткань, он не собирался, поэтому оставил её так. -Я попросил снять её полностью, - возразил Никифоров, внимательно изучая худую спину с выпирающим позвоночником. – Но если тебе так нравится, то пожалуйста. -На самом деле, мне не нравится, - «просветил» мужчину Юрий, - но обстоятельство в виде кандалов мешают, как видишь. Сзади замерли и ожидаемого ответа не последовало. Как и дальнейших действий. В какой-то момент Плисецкий даже заволновался и, не выдержав, повернулся к инквизитору. Тот сидел бледный, закусив изнутри щёку, сжимая руки до белых костяшек, и пристально смотрел на него ничего не выражающим взглядом. -Кандалов? – заторможено, проговаривая практически каждую букву, переспросил он, заставляя Плисецкого затравленно кивнуть и отвернуться, уставившись в стену. – Кандалы это хорошо, - медленно продолжил он, слабо надавливая на спину Юрия. Тот, под давлением чужой руки, к собственному неудовольствию улёгся животом на необработанные, грубые доски, царапавшие нежную кожу. –Это хорошо, но только в том случае, если я об этом знаю, - закончил Никифоров и, не торопясь, встал со скамьи, обходя её и садясь на корточки перед лицом парня. -Руку, - безэмоционально потребовал Виктор. Плисецкий вздрогнул, но руку протянул. Что-то тихо и неразборчиво бормоча себе под нос, мужчина выудил откуда-то из мешкообразного балахона ключик и, потянув ближе к себе руку, принялся изучать замок. -Вроде, должно подойти, - скорее для себя, чем для парня, проговорил он. Тихо щёлкнув, железное кольцо открылось, и Юрий облегчённо вздохнул, потирая багрово-синее запястье. -Благодарить не стану, - Плисецкий улыбнулся уголком губ, насмешливо смотря из-под чёлки на сидящего перед ним Виктора. Тот, осклабившись в ответ, поднялся и вернулся обратно, вновь приказав юноше принять горизонтальное положение, что тот и сделал. Иногда парень себя не понимал. Вот как сейчас. Он не обязан слушать того, кто в буквальном смысле сломал ему жизнь, лишил единственного друга и растоптал его чувства, теша ложными надеждами и обещаниями. Он имеет полное право послать Виктора куда подальше с его мнимой заботой и наигранным сочувствием. Он может его убить, в эту же минуту просто подняться с лавки и прочитать молитву, против которой Никифоров будет бессилен. Расправить крылья, собрать остатки гордости в кулак и уйти отсюда далеко, может, даже обратно домой, забыв всё как страшный сон. Восстанавливать своё униженное «Я», возрождать из пепла себя настоящего, такого, каким он всегда был, которого все знали и уважали, считали грубияном, но охотно продолжали общаться и доверяли прикрывать свою спину. А не лежащим в грязной камере в порванном трепье и слушающим какого-то демона, которых раньше он убивал не задумываясь. Он бы мог воспользоваться всеми этими возможностями, придумать новые варианты на случай неудачи… Но не хотел. Левой лопатки коснулось что-то холодное и вязкое, вырывая Юрия из нерадостных дум. Терзавшая до этого боль вдруг как-то разом исчезла, будто её совсем не было, а затхлый воздух комнаты заполнил аромат из смеси различных трав, расслабляющий и приятный. -Хочешь, немного расстрою тебя? – отчего-то тихим голосом спросил Виктор, аккуратно нанося мазь на вторую лопатку, втирая её круговыми движениями. – Твои крылья отмирают. -Разочарован? – Юрий чуть приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на мужчину. –Я же знаю, что да. Я вот тоже немного. Совсем чуть-чуть, если честно. Потому что другого и не ожидал. Это моё наказание за то, что позволил себе влюбиться в демона, да ещё и мужчину. Так мне и надо. Такой ангел, как я, недостоин белых крыльев. -Отнюдь. Мне нет причин разочаровываться в том, что от твоих крыльев остались только кровавые рубцы. Перед тем, как ты оказался здесь, я уже знал, что твои крылья начинают исчезать, превращаясь в серую пыль. Единственное, о чём я действительно жалею о том, что не забрал твои чудесные, белоснежные перья. Такие кристально-чистые, мягкие, они по-настоящему могли бы стать прекрасным украшением. Или я мог бы набить ими подушку. Говорят, на ангельских перьях спится сладко и крепко. Как думаешь, может это быть правдой? -Не знаю, не проверял. Представляешь, я ещё не настолько свихнулся, чтобы обдирать крылья своих товарищей только из-за какого-то тупоголового идиота, однажды предположившего такой никчёмный и безосновательный бред. Рука на спине замерла, прекратив лёгкие поглаживания. Послышался тихий смешок. -Знаешь, иногда я думаю, что ты был одним из лучших ангелов в вашем Небесном Легионе. Весь правильный, на вид невинный ребёнок. Даже и представить невозможно, что такой, как ты, безжалостно вырезал целые отряды демонов. Преданный, хоть и грубый, ты казался мне истинным сыном Божьим, не знающим даже понятия «порок». Но вспоминая, как ты выгибался подо мной, прося о большем, я понимаю, что первое впечатление всегда обманчиво. Представляешь, этот своеобразный опыт помогает мне даже в работе. За время нашего с тобой общения я успел найти десятерых ангелов, и что же? Пятеро из них притворялись бездомной швалью, трое подрабатывали в каком-то борделе, а остальные нанялись грузчиками в порту. Как ты думаешь, где они сейчас? – возобновив движение ладонью, Виктор ласково огладил бёдра, затянутые в чёрную ткань штанов и положил руку на округлые ягодицы. – Правильно думаешь, котёнок. Эти грубые образы, которые они примерили, не смогли спасти их от костра, - наклонившись к самому уху Плисецкого, шепнул Никифоров. -Тварь, - зло выплюнул Юрий, сверкая зелёными глазами, переполненные яростью. –Сатанинское отродье. Это тебя надо сжечь, чтобы не осталось ни единой твоей частички на земле, чтобы твоё имя кануло в лету. Чтобы твоё имя помнил только я, а остальные только лишь разводили руками, когда их спрашивали о нём. -Очаровательно, - выдохнул Виктор, заворожено смотря на юношу своими глазами, сейчас казавшиеся практически прозрачными. Не дав больше возможности сказать Юрию и слова, Виктор двумя пальцами с силой сжал его подбородок, дёргая на себя, чуть ли не сворачивая парню шею и заставляя лечь на бок, грубо поцеловал. Юрий протестующее замычал, стискивая зубы, не давая чужому языку проникнуть в его рот, но Виктор до крови прокусил его губу, добиваясь своего. Поцелуй, болезненный и нужный сейчас каждому из них, окрасился привкусом крови, текущий из пульсирующей ранки на нижней губе Плисецкого. Юрий, перестав сопротивляться, просто поддался бешеному напору, сплетаясь языком с языком Виктора, отдавая ему и так явное лидерство. С неестественно громким, влажным чмоком оторвавшись от юноши, Никифоров довольным взглядом окинул раскрасневшегося подростка, глубоко дышащего и вздрагивающего от холода. -Очаровательно, - повторил он. –Мой маленький, падший, сломленный серафим*. -Не смей, - твёрдым и ровным голосом внезапно проговорил юноша. –Не смей называть меня сломленным. Я и без тебя прекрасно понимаю, что теперь не имею ни малейшего права зваться ангелом, тем более серафимом. Во мне теперь святости не больше, чем в любом человеке, совершившем преступление и не раскаявшегося в своём поступке. Чувствуешь, какая большая пропасть между моим бывшим чином и нынешним? Ты совершенно верно выразился – я падший, недостойный, грязный, испачканный. Но не сломленный. Запомни: ты можешь ещё больше втоптать меня в грязь, вновь забрать и разбить моё сердце, но никогда, слышишь, никогда тебе не сломить меня и мою веру. До последней секунды я буду жить надеждой на то, что ты сгниёшь, как последний червь, в подземельях Ангельского Легиона. Виктор только хмыкнул и подошёл к зарешёченному окошку. Несколько минут мужчина просто смотрел, ничего не говоря, всматриваясь во что-то. -Через два часа рассвет, - произнёс он, поворачиваясь к Юрию. Тот, выпрямившись, сел, натягивая на себя рубаху, и ничего не выражающим взглядом посмотрел на Виктора. – С первыми лучами ты умрёшь. -Представляю, какое наслаждение ты получишь от сего зрелища. -Я с удовольствием положу пару брёвен в твой костёр и самолично подожгу его. Но смотреть… Смотреть я не буду. Не позволю тебе такой роскоши, - Виктор тихо засмеялся, вновь возвращая взгляд картине за окном. – Я больше тысячи раз видел, как заживо горят. Не важно, ангел это, или простой человек, результат один и тот же: все они кричат от боли, пытаются разорвать верёвки, удерживающие их на месте, умоляют пощадить. После нескольких раз мне уже не интересно наблюдать за этим. -Я не стану кричать, можешь поверить мне. И только из-за того, чтобы, когда ты повернёшься, не утерпев, сказать тебе ещё раз о том, какой же ты всё-таки лжец, Виктор. После этого разговор затих. Больше не было тем для разговора, всё их общение исчерпало себя ровно в тот момент, когда среди ворвавшихся в его дом он увидел скалившегося в неестественной улыбке Никифорова. Тогда вообще закончилось практически всё: его доверие, привязанность, отношения. Закончилось всё, кроме того, от чего он желал избавиться, но не смог, не сумел. Сколько бы не старался, от щемящего, нежного чувства, поселившегося в его сердце, отмахнуться, задвинуть куда подальше, не получалось. И сколько бы Юрий не твердил о ненависти, его любовь к этому демону была столь же сильной и крепкой, какой и была раньше. -Не забудь переодеться, Юрий, - стоя около двери, Виктор кивнул на стопку выглаженной одежды, оставленной на краю скамьи. – И постарайся отдохнуть: выглядишь ты отвратительно. Народ не хочет видеть жалкого оборванца, ему всегда нравится лицезреть ухоженных и чистеньких личностей. -Сам знаю, - лениво откликнулся Плисецкий. –Просто свали уже, сил больше нет видеть твою противную физиономию. Меня от неё тошнит и колотит. Вместо ответа в него полетело нечто тёмно-коричневое. Юрий, поймав пятно, с удивлением осознал, что в руках у него находится довольно-таки тёплый, шерстяной плед, хоть и богато украшенный. -Колотит тебя не от меня, а от холода, - тонко улыбнулся Виктор, блеснув голубыми глазами. –Самым главным, что тебе надо сейчас помнить, является всего лишь одна моя фраза: я не буду смотреть. Дверь захлопнулась, вновь погружая юношу в звенящую тишину и одиночество. Быстро переодевшись в оставленную одежду, он закутался в плед, с удовольствием откидываясь на стену. От пледа пахло Виктором: его практически неуловимым для человеческого восприятия ароматом мяты, мелиссы и зелёного, свеженастоянного чая. Хрипло рассмеявшись, Юрий уставился на недавно закрывшуюся дверь и шёпотом сказал: -Ты будешь смотреть. Ведь, как бы сильно ты не отрицал, ты всё ещё любишь меня, Виктор.