Формула власти. Новая эпоха

Нет в любви виноватых и правых. Разве эта стихия – вина? Как поток раскаленной лавы Пролетает по судьбам она. Ю. Друнина

Зима обрушилась внезапно, за считанные часы превратив кусты красной сирени в причудливые сугробы, убелив летное поле и занавесив дымкой лес. Крупные хлопья снега облепили золотое знамя обды, и оно, отяжелев, клонилось к земле, едва шевелясь на ветру. Шпили и крыши Института сделались белее его стен, а оконные витражи обросли причудливыми узорами инея. Из-за снежной бури отменили одну за другой шесть летных тренировок подряд, и новые принамкские доски изнывали в сарае на подставках вперемешку со старыми сильфийскими. Как следует обозначив приход зимы, тяжелые синеватые тучи понеслись дальше, за Принамку, сыпать снега на орденские пристани и корабли. Вода в реке не замерзла, но будто загустела, нехотя отзываясь рябью на порывы ветра. Мелководья затянуло тончайшим ледком, в который вмерзла побуревшая тина. - Ишь, как метет, - отметил Хавес, с силой заталкивая в оконную раму кусок пакли для тепла. Получалось не слишком умело: в деревне, где он вырос, люди пользовались ставнями из сухого льда, которые не оставляли щелей. - Редкое начало зимы для этих краев, - сказал Зарин, подбрасывая угольки в жаровню. Зарин и Хавес делили на двоих бывшую комнату секретаря по соседству с директорскими апартаментами, где сейчас жила Клима. Хавес провел ногтем по витражу, сковыривая кристаллики инея. - Сейчас бы, пока снегопад, сесть на плоты и вдарить по орденцам! Чего обда тянет? - А ты не понимаешь? - Чего там понимать! Холодно, снежно, нас не ждут! Самое время порезать им глотки. Зарин поднял глаза от жаровни и посмотрел на напарника неодобрительно. - Если будем атаковать сейчас, погибнет очень много людей. Вода холодная, досок и взрывчатки мало. А Тенька сейчас… сам знаешь. - На войне всегда одни дохнут, а другие когтями вырывают победу, - криво ухмыльнулся Хавес. – И слабак тот, кто думает иначе. - А тот, кто идет на неоправданные жертвы – дурак, - спокойно произнес Зарин. - Ты на что намекаешь, морда орденская? – ощерился Хавес, бросая паклю. Зарин выпрямился и не спеша отряхнул с широких ладоней угольную пыль. - Повтори еще раз про «морду», и поймешь, что я не намекаю. Хавес скривился и молча вышел, хлопнув дверью. Зарин вернулся к жаровне. Подобные стычки были у них не редкостью. Хавес отличался драчливым, вспыльчивым характером, сыпал крепкими словами, не задумываясь, и все время стремился уязвить любого, кто, как он считал, хоть в чем-то может его превосходить. С Тенькой и Герой Хавес не задирался – знал, что это не понравится Климе. Да и любой из друзей мог постоять за себя. Гера сильнее, а с Тенькой и его непредсказуемым колдовством связываться просто опасно, это Хавес постиг еще в детские годы. Но Зарина, знакомых солдат, даже Вылю и Гульку, Хавес считал своим долгом задевать при любом удобном случае. Над новым Климиным любимцем Валейкой он попытался насмехаться лишь однажды – прошелся насчет его юного возраста и отношений с девушками. Валейка ответил, почти не задумываясь, и так тихо, что никто, кроме адресата, не услышал слов. Но Хавес как-то разом сник и с тех пор обходил будущего разведчика по широкой дуге. Зарин был иным. Молчал, если ему было нечего сказать, с уважением относился к чужим достоинствам, но и про свои не забывал. Когда окончательно стало ясно, что обда со свитой в Институте надолго и мирная жизнь затянется, Зарин пошел к Гере и попросил посоветовать какие-нибудь умные книги, из которых можно почерпнуть знания о стратегии и тактике, математике, естественных свойствах и сильфийском языке. На вопрос, зачем ему это, Зарин пожал плечами и коротко ответил: «Всякое может пригодиться». В свободное время Зарина частенько видели то с одним наставником, то с другим. Гера и Тенька уважительно принимали подобную тягу к знаниям. «Я знаю, почему он так стремится к образованию, - заявил однажды колдун. – Но если я сейчас озвучу, то Зарька меня, пожалуй, прибьет». Говорилось это при самом Зарине, поэтому он ответил: «Прибивать не буду. Но лучше тебе и правда промолчать». Зарин ко всему относился серьезно. Даже к речам шебутного Теньки. Через некоторое время Геру одолело любопытство, и наедине он осторожно постарался выяснить у колдуна, чего же такого тот углядел. «А разве не понятно? – фыркнул Тенька по большому секрету. – Зарька постоянно трется в нашем просвещенном обществе и ему неуютно со своим деревенским образованием. Вы с Климой окончили Институт, из Ристинки аристократизм во все стороны брызжет, я перевернутые интегралы спрягаю с закрытыми глазами, Юрген из тайной канцелярии. Уровень читать-считать-расписаться только у Зарина и Лерки. Но Лерка сама по себе милое создание, а Зарин чувствует себя чурбаном». «Не замечал, - удивился Гера. – По Зарину не скажешь, что ему бывает неуютно». «Бывает, и частенько! – заверил Тенька по еще большему секрету. – Но Зарька слишком гордый и тактичный, чтобы это показывать. Вот теперь он и стремится узнать то, что знаем мы. Хотя, есть еще одна причина». «Какая?» «Клима, - просто сказал Тенька. – Сам знаешь, Зарька всю жизнь сохнет по Климе, а наша злокозненная обда его в упор не видит. Вот он втайне и надеется поразить ее обретенными знаниями. Только об этом – вообще не слова, а то он и правда мне голову открутит». «И все это ты углядел по глазам? - подивился Гера. – Или Зарин перед тобой разоткровенничался?» «По глазам, конечно! Станет он мне душу выворачивать. Зарин до крокозябры сильно ревнует ко мне Климу, хотя никогда не признается. И к Хавесу ревнует. И даже к Юргену. К тебе почему-то нет». «А Хавес?» – заинтересовался Гера. «Не-а, тот просто завидует и мечтает посадить окружающих в лужу. Так что будь начеку». «Не понимаю, зачем Клима приблизила его к себе?» «Он верный, - пожал плечами Тенька. – Как собака за ней ходит. И при знакомстве спас ей жизнь». На взгляд Геры, этого было недостаточно. Разумеется, такие разные люди, как Зарин и Хавес, с трудом уживались вместе. Раз двадцать они страшно дрались без свидетелей, и еще около дюжины раз их разнимали те, кто оказывался поблизости. Со временем Зарин, бравший у Геры уроки рукопашного боя, начал все чаще одерживать верх, и Хавес перестал первым лезть в драку, ограничиваясь словами. Зарина это устраивало. Он не был вспыльчив, но хорошо выучил фразы, которыми напарника можно поставить на место. Жаровня разгорелась, источая приятное тепло. Зарин улыбнулся, подошел к окну и взялся за ветошь. Лучше законопатить щели самому, чем, подобно сильфу, спать на холодном сквозняке. *** По вечернему времени в лазарете светили масляные лампы. Единственная занятая кровать была придвинута к окну, потому что больному хотелось смотреть на улицу. Бесцветка жестоко брала свое. Тенька был белее простыни, на которой лежал, растрепанные волосы казались седыми. Словно их тоже запорошило снежными хлопьями, а тусклые глаза поддернуло инеем. На скамеечке у кровати уже третьи сутки горько плакала Лернэ, тщетно пытаясь согреть ледяные руки брата. Тенька тяжело, прерывисто дышал, изредка впадая в забытье, и тогда бедная девушка принималась звать врачей, хотя сама понимала, что они ничего не могут сделать. Из бесцветки либо выкарабкиваются, либо нет. И никто не знает, от чего это зависит. Гера проводил в лазарете ночи и днем забегал так часто, как только мог. Клима появилась раз, постояла, явно не зная, куда деть руки, до крови кусая губы, и ушла прочь. На крепость Тенькиного организма надежды не было: здоровье колдуна уже изрядно подорвали молнии, бессонные ночи и купание в холодной Принамке. Быстрокрылый сокол летел в Фирондо к сударыне Налине, но успеет ли она?.. …Когда Гера в очередной раз вошел в лазарет, вокруг Тенькиной кровати бестолково топтались трое врачей и два воспитанника в зеленой форме. Они обсуждали, стоит ли везти больного в Кивитэ, где практикует какое-то местное светило, переживет ли Тенька поездку, не проще ли вызвать светило сюда, и согласится ли оно лечить веда, поскольку схоронило на войне сыновей. Лернэ, сидя на лавочке, без сил уткнулась лицом в подушку брата, и только по вздрагивающим плечам можно было понять, что она продолжает беззвучно плакать. - Есть изменения? – спросил Гера. - Пока нет, - тихо ответил один из воспитанников. – Мы напоили его горячим вином, но без толку. - Неудивительно, - нервно проворчал Гера. – Какая от вина может быть польза? - Есть случаи, когда это помогало… Тенька услышал голос друга. Белые ресницы дрогнули, а глаза с трудом приоткрылись. В этот момент Гере хотелось завыть в голос – так не похожа была эта замерзшая неподвижная тень на улыбчивого колдуна, вечно что-то изобретающего. Белые губы шевельнулись. Тенька говорил слишком тихо и сипло, поэтому Гера наклонился к нему, чтобы расслышать. - Забери ее отсюда. Гера понял, что речь о Лернэ. - Она ведь не уйдет… - Забери, - повторил Тенька беззвучно. – Сбереги. Ты. У Геры к горлу подступил болезненный комок. Умирающий друг просил его позаботиться о своей сестре. Взять в охапку, унести прочь от холодного, едва живого тела, утешить, быть рядом в самые страшные минуты… - Я все сделаю, - Гера заставил голос звучать ровно. – Не тревожься о ней. - Знаю, - шепнул Тенька, и белые губы чуть растянулись в улыбке. Гера подхватил обессилевшую Лернэ на руки и вместе с нею вышел вон. Врачи продолжали о чем-то спорить, их голоса сливались для Теньки в непонятный назойливый гул. Он с усилием повернул голову, обращая взгляд за окно. Там, назло всем снегопадам, все-таки поднимались в небо его доски. *** В кабинете директора было темно. Клима поймала себя на мысли, что с трудом различает контуры листа, который лежит перед ней на столе. Не говоря уже о том, что на листе написано. С болезнью Теньки у обды не стало меньше иных дел и забот, но Клима уже не могла заниматься ими, как прежде. Ее мысли постоянно возвращались в комнату лазарета, где умирал человек, которого она каких-то несколько лет назад прятала в том же самом лазарете под кроватью, спасая от преследователей. Казалось, только вчера Тенька ворвался в ее жизнь через им же разбитое окно, поставил все с ног на голову, при этом непостижимым образом придав событиям особый стройный порядок, без которого Климе пришлось бы куда тяжелей. Клима не знала, любит ли она Теньку. Особенно в том смысле, который имела в виду Ристинка. Но была уверена, что будет тосковать по своему единственному близкому другу едва ли меньше, чем когда-то по матери. И не потому, что Тенька умел делать доски и хорошую взрывчатку. Даже не потому, что когда-то они провели вместе ночь. Просто он умел смотреть ей в глаза и улыбаться. И называть даже самое паршивое положение дел «интересненьким». Только Тенька мог позволить себе однажды вылить на обду ведро воды, а после этого еще и уболтать, чтобы она извинилась перед Герой. Только Тенька, найдя дверь в иной мир, куда мечтал попасть половину жизни, не удрал туда насовсем, презрев желание «злокозненной обды», а принялся уговаривать свою девушку переехать к нему. Может, в конце концов, и уговорил бы. Клима поймала себя на том, что уже не думает о колдуне, как о живом. И решительно оборвала собственные мысли. Нужно что-то делать. Глупо торчать в лазарете с утра до ночи, все равно никакого проку, только нагонять тоску себе и больному. Но и сидеть сложа руки нельзя. После битвы под Фирондо Клима пошла на городское капище и молила высшие силы о помощи. Но в Институте капищ нет. Ближайшее находится в Гарлее, за три дня лету отсюда. Клима встала из-за стола и подошла к комоду, на котором стояла лампа. Все валилось из рук, огниво не желало давать искру, фитиль не горел. Разозлившись, Клима отшвырнула огниво, и оно со стуком закатилось куда-то под комод. Девушка встряхнула лампу: там совсем не было масла. - Какого смерча ни одна клятая крокозябра не следит за светильниками обды? Я что, сама должна в кладовку бегать?! Резкий, неосторожный взмах рукавом – и пустая лампа полетела на пол, вслед за огнивом. Гулкий удар медной посудины о каменные плиты немного отрезвил Климу. Она до боли переплела пальцы и уткнулась этим двойным тяжелым кулаком в морщинку на лбу. А ведь бегала когда-то, подумалось Климе. И за маслом, и за чернилами, и за сменной одеждой. И сама себе штаны штопала, ужас-то какой. Не было тех, кто делал это за нее. И не было колдунов, перед высшими силами понимавших ее больше прочих. Как Налина Делей. Как Тенька… Дверь еле слышно скрипнула. - Ты, что ли, шум устроила? – осведомился Хавес, заглядывая. – Чего темнотищу развела? – он прищурился, отыскивая взглядом хозяйку кабинета. - Эй, Клима! Ты тут? - Да, - Клима повернулась к двери, оперлась спиной о комод. – Поди, принеси мне масла из кладовки. Но Хавес не спешил уходить. - А чего одна-то заседаешь? – он переступил порог. – Или, это… из-за Артеньки ревешь? - Не твое дело, - отрезала Клима и неожиданно поняла, что действительно готова расплакаться. Ночь, Тенька, масло, корабли на Принамке, неумение любить – все это слилось в один огромный болезненный комок, который сдавил горло, ударил резью в глаза и нос. Захотелось остаться в одиночестве, бухнуться на пол, наплевав на чистоту юбок, обнять колени и плакать, со слезами, соплями и подвываниями, взахлеб, как в четырнадцать лет. Потому что решительно всё сегодня было не так. И не только сегодня. Хавес уже стоял вплотную к ней, и в слабом сиянии снега за окном было различимо его лицо. Не самое красивое, но с упрямо сжатыми губами и шальным блеском в глазах. - Уйди, - велела Клима сдавленно. - Разве я могу уйти, если нужен моей обде? Хавес произносил «моя обда» иначе, чем прочие. Так, словно не он Климин подданный, а сама Клима принадлежит ему. Это было странно, непривычно, но отчего-то не вызывало раздражения. - Моей обде плохо, - он протянул руки, сперва несмело, а потом все более уверенно касаясь Климиной талии, придавливая широкими ладонями шуршащие юбки. – Я хочу утешить, это мой долг. В голову ударил жар, словно после глотка медовухи. - Только долг? – переспросила Клима. - Не-а, - выдохнул Хавес, наклоняясь ближе. А потом куда-то пропали ночь, корабли, масло, и даже Тенька. Было лишь дыхание, одно на двоих, крепкие объятия и жесткая столешница комода под лопатками. - Моя, моя обда… с тех пор, как увидел, только моя!.. Называющие сердце ледышкой забывают, что кипящий, пылающий от жара лед – любимое развлечение колдунов. А обда – выше, чем колдуны. И однажды лед становится таким горячим, что даст фору любому алому угольку в горниле костра. Но всякому ли дано удержать в ладонях раскаленную ледышку?.. Хавес считал, что ему это по силам. Ночь была вся облеплена снегом, раздавлена заморозками. В белом здании, занесенном белой трухой, кто-то сладко спал в казенной постели, кто-то готовился к досрочным экзаменам на политика, кто-то умирал, а кто-то любил впервые по-настоящему, но так отчаянно, словно в последний раз. Слабо теплились светильники в коридорах, из щелей тонко посвистывали сквозняки. А орденские корабли на Принамке покачивали заснеженными мачтами в такт ветрам и течениям. …Рано утром Клима проснулась с ощущением странной легкости в мыслях. Ее плечо касалось плеча Хавеса, и от этого было очень тепло. Клима лежала на спине и смотрела в беленый потолок, который тоже был иным, не таким, как вчера. Все словно преобразилось: ее комната, потолок и снежинки за окном. И она сама. Клима почувствовала, что улыбается. Ей хотелось захохотать в голос и накрыть ладонями весь мир. Или просто обнять Хавеса еще раз, потому что о нем хотелось думать больше, чем о государственных делах. «Я словно пьяная, - продумала Клима. – Пьяная даже наутро!» Она коснулась своего лица – длинного носа и морщинок на лбу, растрепанных волос и пушистых длинных ресниц. Климе казалось, что так чувствуют себя сильфы в небе. «А может, это называется – влюблена?..» И ей снова стало смешно. Ничего подобного она не испытывала на зимнее солнцестояние. Тогда были азарт, желание поддразнить, тогда разум подсказывал ей верные действия. А сейчас… пожалуй, сердце. Да, с Хавесом все иначе, чем с Тенькой… Тенька! Клима резко села, откидывая одеяло. Ей было настолько хорошо в эту ночь, что она совсем забыла про Теньку. Но сейчас положение не казалось таким безвыходным. Просто нужно действовать, а не предаваться горю. Клима растолкала Хавеса. - Собирайся. Мы летим в Гарлей. - Зачем? – хохотнул тот. – Здесь нам тоже мягко. - Мне надо на капище. Ты будешь меня сопровождать. - Ла-адно, - лениво зевнул Хавес и ухватил ее за руку, притягивая к себе. – Но полчасика капище подождет, моя обда! И Клима с изумлением поняла, что не в силах ему отказать… Они отправились в дорогу ближе к полудню, известив о своем отсутствии штаб, когда ночная метель совсем улеглась, и тусклое зимнее солнце подсвечивало убранные инеем витражи. На главной лестнице Хавес внезапно сгреб девушку в охапку, целуя. - Ну и что это было? – фыркнула Клима немного погодя. - Просто так, - плутливо ухмыльнулся Хавес. – Люблю мою обду. Он потянул ее вниз, и Клима так и не заметила Зарина, который застыл в одном из коридоров, с непередаваемой болью глядя на показное торжество соперника. *** Время перевалило за полдень. За стенами Института царил мороз, хрустящий, как накрахмаленная пелерина благородной госпожи. В коридорах было холодновато, и обитатели, кутаясь в пледы, плащи и полушубки, старались поскорее нырнуть в уютное тепло помещений, отапливаемых печками и жаровнями. Зарин не чувствовал ни холода, ни тепла. Он шел вперед, не видя дороги, и перед его глазами все стояла та картина на главной лестнице, а в мыслях творилось крокозябра знает что. Вот Клима в теплой лётной куртке, отороченной мехом. Знакомое до черточки лицо, самые прекрасные на свете глаза – завораживающие омуты, такие усталые и печальные в последние дни. И челка на лоб спадает, как спадала и в пять, и в десять, и в четырнадцать лет. А вот Хавес. Дурной, нескладный и жалкий по сравнению с ней. Тем не менее, они стоят вместе, Клима улыбается ему так, как никогда в жизни не улыбалась Зарину, и не отстраняется, когда этот подлец смеет ее целовать. Зарин проиграл. И не помогут уже ни ученые книги, ни Герины уроки рукопашного боя. Раньше надо было с книгами, нет же, все мялся, осторожничал, выжидал, не смел признаться, боялся отказа. Как же: такая девчонка! И не девчонка, а обда, владычица, пусть и помнит ее с цыпками на ногах. Разве можно было набраться наглости… А вот Хавес набрался, все смерчи мира ему в зад. Даже драться с ним теперь бессмысленно – Клима не из тех девиц, которые падают на руки молодцу, набившему морду сопернику. Зарин бессильно саданул кулаком по стене. Руку обожгло болью, и юноша внезапно понял, что стоит напротив деревянной двери, и сжатая костяшка вся в занозах. Боль отрезвила, привела в чувство. Пока Зарин оглядывался, соображая, куда его занесло, за дверью послышались шаги, и в коридор выглянул осунувшийся Гера. - Кого там еще принесло? – недовольно буркнул он. – Зарин, нельзя потише стучать? Лернэ едва уснула! Тут он увидел выражение лица товарища и побледнел. - Что случилось? Ты… оттуда? Уже?.. Зарин едва не ляпнул, что да, уже, и надеяться теперь не на что, поскольку Хавес, крокозябров выкормыш, своего не упустит. Но успел сообразить: Гера спрашивал вовсе не о его великих неудачах в личной жизни. Ведь у Геры умирает друг. И со дня на день «правая рука» ожидает страшную весть. - Я не от Теньки, если ты об этом. И ничего с утра не слышал. Гера выдохнул и тихо прикрыл дверь за своей спиной. - Хвала высшим силам… Тогда зачем ломишься? Мне таких трудов стоило хоть немного успокоить бедную Лернэ! Зарин прикусил губу. Меньше всего ему сейчас хотелось выкладывать свои обиды. Да еще Гере, и в такой момент. - Ты не знаешь, куда полетела Клима? И надолго ли? - Знаю, конечно, - пожал плечами Гера. – В Гарлей на капище, это займет около недели. А почему она не взяла тебя с собой? - С ней Хавес, - ровным голосом ответил Зарин. – Ни один из нас не владеет доской настолько хорошо, чтобы летать в одиночку, без Климы, а троих не вынесет ни одна доска, даже колдовская. - Странно, - нахмурился Гера. – Ведь четвертым на вторую доску можно было взять Вылю или Гульку, которые летают отменно. Зарин заставил себя выглядеть беспечным. - Не берусь судить о планах Климы. Возможно, она опасалась, что доски могут потеряться в снежных тучах. Судя по недоверчивости в Герином взгляде, беспечный вид не удался. Но «правая рука» был слишком поглощен собственным горем, чтобы понимать причины чужого. Гера беспокойно оглянулся на дверь и сказал извиняющимся тоном: - Не хочу оставлять Лернэ одну надолго. Она может проснуться, а я обещал быть рядом. В штабе знают, но если кто-то будет меня искать, передай, что я пока занят. Зарин кивнул, выслушал в ответ пару простых, но искренних благодарностей, и проследил, как Гера снова исчезает за дверью. «Ведь для них троих: Геры, Лернэ и Климы, этот сумасбродный колдун значит больше, чем для кого бы то ни было… И Клима, наверное, горюет по нему не меньше. Что стоило мне подумать так прежде Хавеса и быть рядом с ней в тяжелый час!..» Еще некоторое время Зарин стоял, бездумно глядя на закрытую дверь, а потом отправился дальше. Сперва он думал, что не знает, куда идет. Но потом разрозненные мысли постепенно собрались, потекли в едином направлении, а ноги, повинуясь им, принесли хозяина на третий этаж левого крыла – туда, где располагался лазарет. Зарин понятия не имел, зачем сюда явился. Высказать умирающему, что больше не чувствует в нем соперника? Глупо. Просто поглядеть в последний раз на это круглое курносое лицо и понять, что смерть стирает и раздражение, и былые разногласия? Еще глупее. Посетовать, что у их Климы теперь другой? Совсем уж дурость. В лазарете не было ни одного врача. И единственная занятая кровать у окна выглядела так сиротливо, что Зарина остро кольнуло жалостью. Все оставили беднягу, даже воды подать некому, случись что. Тишина казалась мертвенной. Здесь даже сквозняки не свистели. И дыхания больного совсем не было слышно. Ненароком стараясь ступать потише, Зарин подошел к кровати. Тенька не спал. Его глаза, выцветшие, лихорадочно остекленевшие, были открыты. Такой исхудавший, белый, встрепанный, с бессильно вытянутыми поверх одеяла руками, колдун казался совсем ребенком, даром, что на год старше Зарина. - Эй, - шепотом позвал Зарин. – Ты меня слышишь? Тенька медленно моргнул. Говорить он то ли не мог, то ли не хотел. - Может, тебе что-нибудь нужно? – Зарин огляделся в поисках кувшина с водой, но ничего похожего не заметил. – Гляжу, тут все разбежались… - Я их отослал, - беззвучно, но вполне разборчиво, произнес Тенька, все так же глядя в никуда. – Не хочу, чтобы меня запомнили… таким. Зарин бы на месте Теньки тоже не хотел. И все-таки, до чего неправильно: пустой лазарет, безучастное лицо того, кто прежде был таким живым. «А я ведь сейчас похож на него, - пришла внезапно горячая и колючая мысль. - Бледный, несчастный, напрочь похоронивший свою вечную мечту быть с той, кого люблю… Как же мне плохо, как себя жалко. Хоть ты напейся с горя. Разве сама Клима когда-нибудь позволяла себе так раскисать? Да она даже после смерти матери сумела оправиться и поженить наших родителей, которые до сих пор живут счастливо! Увидь меня сейчас Клима, разве посмотрела бы она на меня так, как я мечтаю? Да никогда! А сам я разве могу сейчас уважать себя, сдавшегося нерешительного плакальщика? Да я ради нее весь Принамкский край пешком прошел! Какого смерча я должен сдаться сейчас?!» - Какого смерча?! – вопросил Зарин вслух и сам удивился, как твердо и оглушительно это прозвучало в жалобной лазаретной тишине. – Что, балабол, чуть тебя прижало, так ты сразу помирать вздумал? Сам не ожидав от себя такого, юноша рывком схватил тщедушное тело колдуна за грудки и тряхнул, приподнимая над постелью. - Отослал он! А ну, приди в себя! Ни один врач не знает, а я вот, кажется, понял секрет, благодаря которому одни после бесцветки дохнут мухами, а другие выживают! Да просто одни сдаются, а другие нет! Что, небось, уже собственные похороны представил?! - В деталях, - не стал отпираться Тенька. Его взгляд чуть ожил. Непросто изображать безучастную покорность судьбе, когда тебя держат за воротник и трясут. - А теперь представляй, как выздоравливаешь! – приказал Зарин и мог бы поклясться, что у него получилось не менее внушительно, чем у Климы. Наверное, обда в минуты гнева тоже ощущала эту злость, от которой весь наливаешься силой и способен, кажется, одним пинком сколоть верхушку Западногорского хребта. Тенька скосил глаза на поцарапанную о дверь руку, которая его держала. - Чего это у тебя?.. Кровь? - Она самая, - Зарин отпустил больного и лизнул саднящую костяшку. – Красная, здоровая. И у тебя такая же будет, если ты… - Точно! – хрипло выдохнул Тенька и бессильно откинулся на подушку, продолжая бормотать: – Кровь… она ведь другая… по составу и виду через вектор… светового преломления… никто же толком не смотрел… не хватало знаний… даже в древности… а если… проценты… проценты… Зарин испугался, что слишком сильно тряхнул колдуна, и тот малость стукнулся об тучу. - Эй, Тенька, - перебил он бессвязный шепот. – Ты, давай, не дури! - Зарька! – Тенька глядел на него широко распахнутым правым глазом, а левый прищурил и скосил к подбородку. Выглядело жутковато. – Возьми ланцет и царапни меня! Мне до жути надо видеть свою кровь!.. И, видя, что Зарин отступил на шаг, явно намереваясь поднять по тревоге всех врачей Института, моляще прибавил: - Честное слово… если ты это сделаешь… я тут же поправлюсь!.. …Пришедший получасом позже дежурный врач застал странную, но идиллическую картину. Умирающий от бесцветки колдун полулежал на подушках, разглядывая через прищур два окровавленных ланцета: один в обычной алой крови, а второй в тягучей белесой. И вдохновенным хриплым шепотом вещал, периодически срываясь на кашель: - Таким образом, разнородность соотношений частиц в данных системах позволяет предположить парасферическое искажение света, вызванное корпускулярно-волновой дисфункцией по четвертому вектору, которая… Зарин сидел за столом у кровати, торопливо чиркая куском угля по обрывку тетрадного листа, в который, судя по виду, прежде заворачивали какие-то жирные притирания. - Да погоди ты, - ругался Зарин. – Говори помедленнее! Как правильно писать: дефукция или дифунция? - Дисфункция, - сипел Тенька. – Крокозябры с тобой, неучем, пиши, как можешь, я потом все равно набело переправлю… Значит, так… четвертый вектор позволяет определить характер искажения, который в совокупности с ритмическим рядом свето-звуковой волны частиц дает… - Что здесь происходит?! – выдавил из себя врач. Зарин оторвался от своего дела и честно пояснил: - Тенька внезапно захотел заняться наукой. У него много идей, но нет сил водить углем по бумаге. А я не могу сейчас ему отказать, чем эта наглая морда пользуется. - Сударь, одолжи каплю крови на опыты, - жадно подхватил Тенька, чуть приподнимая голову. – Мне нужно больше образцов! - Хм, - задумался врач. – Возможно, легкое помешательство – это побочный эффект болезни… - Безнадежно, - махнул рукой Зарин. – Он всегда такой. Поразмыслив немного, прибавил: - И это, пожалуй, к лучшему. *** Дни шли за днями, декабрь близился к середине. Кивитэ, изрядно разрушенный после осады, занесло снегом по самые крыши. Но даже тогда в городе не прекращалась жизнь. Многие воины обды устроились тут зимовать, заодно помогая с восстановлением домов и стен. Кивитэ и прежде нельзя было назвать тихой провинцией: здесь проходили торговые пути в Мавин-Тэлэй, сюда шли на гульбища старшие воспитанники Института, а обреченные на Гарлей рекруты в последний раз пили допьяна. Сейчас, когда Гарлей отстраивался, а от него к Институту постоянно сновали гонцы и купеческие обозы, Кивитэ переживал второе рождение. Днем шумели ярмарки и базары, а едва темнело, призывно загорались огни над порогами таверн, где гостям предлагали все сорта выпивки, мясо на углях и душистые хлеба из пшеницы нынешнего урожая. Почти в каждом доме пекли на продажу пироги, вымачивали фрукты в сладком сиропе и одинаково хорошо умели заварить что ромашку, что сильфийский укроп. С площадей и сквериков зазывали посмотреть представление бродячие артисты. Одни показывали фокусы и кувыркались на потеху публике, другие и за звонкую монету пели все, что пожелает привередливый зритель. По зимнему времени на главной площади залили каток, гладкий, как лучшее сильфийское стекло. Пришлые колдуны сделали лед прочнее стали, а по периметру развесили немеркнущие светляки. И круглыми сутками на катке не утихали смех, гомон и звон коньков о ледяную корку. …Эти двое зачастили на каток недавно – не больше пары недель тому назад. Они всегда приходили, держась за руки, и даже за сотню шагов производили впечатление счастливой влюбленной пары. Высокий парень с вытянутым лицом и заиндевевшими на морозе бровями со смехом помогал своей спутнице привязывать к сапожкам блестящие полозья и выводил на лед. Девушка, еще молодая, длинноносая и черноглазая, поджимала тонкие губы и опасливо хмурилась, называя все это глупой затеей. А потом неожиданно заскользила ловко и проворно, оставив кавалера далеко позади, хлопать в изумлении глазами. - Клима! – прокричал он. – Ты же говорила, что никогда прежде не каталась на коньках! - Подумаешь, коньки! – задрала длинный нос девица. – Всего-то и надо, что держать равновесие. Я девять лет училась этому на доске! Они катались до упаду и в изнеможении валились в снег, не прекращая смеяться и целовать друг друга. А потом снимали полозья и шли бродить по городу, изредка заходя куда-нибудь погреться, выпить горячее, поесть сладкого или сытного, смотря чего им в данный момент хотелось. - Мне это снится, - однажды сказала Клима, когда Хавес показывал ей, как ловить снежинки ртом. – Хотя, нет. Даже во сне не бывает так хорошо. - Дурочка, - Хавес притянул ее к себе, обнял, закутанную в десять платков. – Моя любимая дурочка! Клима фыркнула. - Мне больше нравится, когда ты зовешь меня обдой! - Моя обда! – тут же исправился Хавес. – Моя личная обда! И ничья больше! Клима обняла его так крепко, как только могла. - Веска, - прошептала она сладко. – Как же я хочу, чтобы эта зима никогда не заканчивалась! Я желаю, чтобы мы вечно вот так ходили на каток, а потом шли в тот подвальчик на углу за укропником и леденцами. И чтобы ты все время был рядом, и целовал меня. Я с тобой себя не помню, Веска! Он подхватил ее на руки, раскрутил над головой, бросил в пушистый сугроб и прыгнул сверху. - Климка! Холодно, а у тебя щеки горячие! - Я с тобой, как огонек, - призналась она. – Кажется, лед пальцами топить могу. - Только не вздумай делать это на катке! – захохотал Хавес. – Лучше растопи меня, как ты умеешь. - Тогда пойдем в нашу комнату на том уютном чердачке. Возьмем вина, хлеба и будем не спать всю ночь. - Опять не вернемся в Институт? Клима недовольно прикусила губу. - Не смей говорить мне об Институте, слышишь! Я хочу быть здесь, с тобой! Достаточно, что они еще помнят меня в лицо! Хавес поднялся, отряхивая снег. - Мы ходим по Кивитэ как привязанные уже несколько дней подряд. И в Институте я все время с тобой торчу. - Мне мало! – заявила Клима, вставая рядом с ним. – Разве ты не хочешь обнимать меня? - Хочу, конечно, - Хавес почесал подбородок. – Но у тебя ж там эти были… дела. - Мне плевать на все дела, когда есть ты! – Клима яростно тряхнула челкой. – Я узнала, что такое любить, и не хочу больше жить по-старому! - Я тоже тебя люблю, но это ж не значит… словом, у меня тоже есть дела. - Какие у тебя могут быть дела, кроме меня? - Я мужчина, - напомнил Хавес. – У меня много дел. Я могу прямо сейчас развернуться и уйти! - Нет! – моляще выкрикнула Клима. – Не уходи! Пусть еще эту ночь мы будем вдвоем, а потом вернемся в Институт. - Ты меня просишь, моя обда? - Да. Пожалуйста. - Ну, хорошо, - смягчился Хавес. – Иди ко мне, моя влюбленная дурочка, и не думай больше ни о чем. Сегодня друг у друга есть только мы. И Клима приникла к нему, к самому родному и уютному. Ей теперь было все равно, как Хавес ее называет. Главное, что он остался рядом и никуда больше не стремится уйти. *** Снежным утром двадцатого декабря Юрген Эр снова переступил порог Института, стряхивая с доски толстую корку наледи. Лететь пришлось через снеговые тучи, но сильф больше не сбивался с пути, как это было летом. Он выучил небесные дороги в Принамкский край наизусть и знал в лицо все местные ветры. Институт показался Юргену вымершим. Не было больше того суматошного оживления, которое он застал осенью. Возможно, дело объяснялось холодной погодой и ранним часом. Или Клима милостиво разрешила подданным отдохнуть. Хотя, в такое, зная обду, верилось с трудом. Чтобы Клима, и не нашла поручений для праздной общественности?.. Размышляя, Юрген оставил доску на подставке, обратив внимание, что по соседству стоит еще несколько досок, странно непохожих на те, к которым он привык. Это были непозволительно широкие доски, без единой капли лака на гладко отполированном дереве. Они не могли быть сильфийскими, и Юрген задался вопросом, где Клима их раздобыла. И с какой целью. Но, чтобы узнать ответы, требовалось сперва разыскать саму Климу. Из классных комнат, мимо которых шел сильф, доносилось мерное бормотание – велись занятия. Это несколько успокоило Юргена. Он даже решил, что дурные предчувствия объясняются не агентским чутьем, а переутомлением и непростой дорогой. И в таком состоянии с Климой лучше не связываться: уболтает на что-нибудь не выгодное Холмам, а потом начальство с него голову снимет. Лучше просто поприветствовать обду, убедиться, что все действительно в порядке, и пойти спать, благо, постоянная комната в Институте за Юргеном давно числится и всегда приготовлена для высокого гостя. У входа на этаж, где располагались комнаты директора и наставников, Юрген нос к носу столкнулся с Ристинкой. Сударыня посол даже дома не отказалась от привычки носить дорогие платья и затейливые прически, но, несмотря на это, пребывала в скверном расположении духа. - Прилетел, - ядовито констатировала она вместо приветствия. – Привез для меня весточку от Амадима? Да не мнись, я знаю про ваш заговор продать меня этому воробушку как мешок яблок. - Отчего так резко? – удивился Юрген. – Владыка и правда любит тебя. Он будет рад взаимности с твоей стороны, но никоим образом не хочет тебя неволить. Мне поручено передать тебе письмо. Ристя мрачно протянула руку. Сильф порылся в дорожной сумке и положил на раскрытую ладонь девушки небольшой конверт с гербовыми завитками. - На словах он просил тебя прочесть письмо и не оставлять без ответа. - Вот жалость-то, - скривилась Ристинка. – А я надеялась бросить эту макулатуру в камин. Юрген мысленно посочувствовал своему правителю, которого угораздило плениться эдакой злюкой, и твердо решил не отвечать на подобные недипломатичные выпады. - Клима сейчас у себя? Ристинка резко изменилась в лице, и сильфу даже показалось, что ее взгляд стал сочувственным. С чего бы это?.. - Нет. И в Институте ты ее не найдешь. Но в кабинет директора все равно зайди. Там сейчас Валейка. Вы коллеги в некотором смысле, так что столкуетесь о деталях купли-продажи. - Но я не намерен ничего обсуждать с каким-то Валейкой! Мне нужна Клима. Ристя отмахнулась. - Всем нужна! Но ее больше никто не видит. Так что ступай к Валейке, а там разберетесь. - В смысле – никто не видит?! – опешил Юрген, но вредная девица молча отпихнула его плечом и прошла мимо, цокая каблучками по холодным мраморным полам. Дверь в Климин кабинет была не заперта. Юрген стукнул пару раз, не дождался ответа и заглянул. За Климиным столом сидел какой-то юноша, почти мальчик, судя по алой форме – воспитанник политического отделения, и по-хозяйски перебирал бумаги. Вид у него был усталый и занятой, в точности, как у Климы. Разве что поспокойнее, не сверкали в сосредоточенно опущенных глазах искры дара и силы, позволявшей обде брать города и править толпой. - Позже, я занят, - повелительно сказал юноша, даже не посмотрев на вошедшего. - Нет, Валейка, мы поговорим сейчас, - Юрген решительно прикрыл за собой дверь. – Где обда Климэн, почему ты сидишь на ее месте и что, смерчи подери, у вас происходит?! Валейка вздрогнул и поднял голову. Сориентировался он быстро, дипломатично перешел на сильфийский: - Прошу прощения, господин посол. Много дел и посетителей. Не хотите горячего ромашкового отвара с дороги? - Я хочу знать, что происходит, - повторил Юрген, вплотную подходя к столу. – Где обда? - В Кивитэ, по-видимому, - устало развел руками Валейка. Взял одну кипу бумаг и положил на вторую. Судя по большому и явно остывшему чайнику, юноша просидел за этим столом всю ночь, не давая себе уснуть. - А что она там делает? – изумился Юрген. - Гуляет, по-видимому, - Валейка обвел пространство вокруг себя сонными глазами. - Господин посол, вы можете передать мне все документы. Ничего не пропадет, и обда Климэн ознакомится с ними, едва будет такая возможность. Клима, которая пошла гулять в Кивитэ, доверив подданному святое – документы! – никак не укладывалась у Юргена в голове. - Что с ней? – по-настоящему встревожился он. - Все в порядке, - несчастным голосом известил Валейка. И тяжело вздохнул. – Поверьте, действительно в порядке. Не о чем беспокоиться. Вы можете пойти в вашу комнату и отдохнуть с дороги. Я распоряжусь, чтобы вам принесли завтрак и растопили жаровню. Простите, я больше ничем не могу вам помочь. Я сам знаю немного. - Я могу поговорить с кем-то, кто в состоянии объяснить больше? Где Гернес Таизон? - Точно не знаю, - опустил глаза Валейка. – Возможно, в лазарете. - Небеса! – по-настоящему перепугался Юрген. – Что с ним? - Ничего. Он часто навещает сударя Артения. - А с Тенькой-то что?! - Кризис миновал, - заученно ответил Валейка таким тоном, словно этот вопрос ему задавали по десять раз на дню. - Какой еще кризис? – Юргену показалось, что если этот мальчишка и дальше будет изворачиваться, словно скользкий речной уж, то он пошлет к смерчам всю посольскую вежливость и схватит его за шиворот. Валейка оценил ситуацию, что немало говорило о его выдающихся талантах будущего дипломата, и предложил: - В самом деле, вам лучше пойти в лазарет. Возможно, там вы узнаете больше по интересующему вас вопросу. Простите, я здесь только секретарь и ведаю бумагами. Юрген был почти уверен, что этот маленький хитрый паршивец на самом деле знает практически все, но понимал, что сам бы на месте Валейки поступил похожим образом. И Гера, и Тенька, и, тем более, Клима намного выше по статусу, чем скромный воспитанник политического отделения, даже работающий секретарем и подающий большие надежды. Вот пусть и разбираются сами с сильфийским гостем, высочайше решают, что можно ему рассказывать, а о чем лучше промолчать. К счастью, Юрген не сомневался, что уж из Геры-то он вытянет всё. *** Сперва сильфу показалось, что он попал не в лазарет, а на какое-то многолюдное собрание. Он даже вышел и проверил табличку на двери. Но нет, ошибки быть не могло: лазарет. Или Юрген внезапно разучился читать по-принамкски. Итак, в лазарете топтался народ. Несколько врачей и воспитанников в зеленом, несколько почтенных колдунов. Незнакомая решительная женщина с двумя седыми косами бурно спорила с розоволосой девушкой в странных пестрых лоскутках вместо одежды: - Милая моя! Твои «таблетки», «капельницы» и прочая крокозяброва муть не имеют никакого отношения к искусству врачевания и лишь вредят делу! - Я полюбить! – со странным акцентом возмущалась девушка. – Я лечить, как уметь! Где ты быть, когда фей-ха-оха-ла?! - То, что ты явилась на три дня раньше меня, не дает тебе права тут распоряжаться! Или сиди молча, или вали обратно в свое зеркало! - Нет! – затопала ногами девушка, и ее длиннющие каблуки оставили на паркете вмятины. – Я быть здесь! Я принять даже водопровод! Фахале! Хуха-ла! - Вот тогда сиди и не хухай! – пригрозила пальцем женщина. – Верно я говорю, Ралек из Кивитэ? Пожилой и грустный мужчина кивнул. Вся эта толпа кружилась около единственной занятой койки, где на горе подушек возлежал похудевший Тенька. Выглядел он бледнее обычного, из волос пропала золотинка, и они сделались просто белобрысыми, да и глаза казались светлее. Но в целом Тенька вовсе не походил на безнадежно больного, и даже что-то активно записывал в блокнот, который держал на коленях. Рядом на кровати сидели в обнимку Гера и Лернэ. Красавица выглядела заплаканной, но совершенно счастливой. На сильфа никто не обращал внимания. Всем, даже Теньке, было явно не до него. - Доброе утро, - негромко сказали позади. Юрген резко обернулся и увидел Зарина. Тот вошел в лазарет позже сильфа, поэтому оказался позади него. - Что здесь происходит? – уже в который раз спросил Юрген. – Хоть ты можешь объяснить? - Могу, - кивнул Зарин. – Но не здесь. Слишком шумно. - Пойдем в мою комнату, - предложил Юрген. – Если нужно, там растопят жаровню, принесут завтрак и ромашковый отвар. - Благодарю, не стоит, - невесело улыбнулся Зарин. – Я не голоден, а жаровню и сам умею растопить. Идем. *** За комнатой господина посла и правда хорошо следили в его отсутствие. На кровати лежало свежее покрывало, стол радовал глаз чистотой, а окна были заботливо приоткрыты, чтобы воздух не застаивался в четырех стенах. Впрочем, окна Юрген тут же закрыл – для удобства гостя, который торопливо разжигал огонь в жаровенке. - Где Клима? Она хоть жива? - Жива и вполне счастлива, - тяжело вздохнул Зарин. – Она сейчас в Кивитэ. Гуляет с Хавесом. - То есть – гуляет? – тупо переспросил Юра. - Они внезапно поняли, что любят друг друга, - пояснил Зарин, возясь с жаровней. Покосился на сильфа. – Да-да, я знаю, как это выглядит. Словно от ревности я сгущаю краски. - П-почему от ревности? - Надо же, - с несвойственной ему самоиронией отметил Зарин. – Весь Институт уже знает, что я сохну по Климе и видеть не могу ее с другим, но меня угораздило проболтаться об этом единственному, кто еще не в курсе. - Вот что, - твердо сказал Юра. – Оставь жаровню, садись напротив меня и рассказывай все по порядку. А уж я разберусь, сгущаешь ты краски или нет. В любом случае, ты, похоже, единственный здесь, кто в состоянии толково объяснить, какого смерча у вас творится. Почему обда спихнула дела на секретаря, почему Тенька выглядит так, словно едва избежал смерти? Наконец, почему Гера с Лернэ обнимаются на виду у всех, а на подставке стоят неведомые мне доски? - Это не доски, - быстро сказал Зарин. – Это… э-э-э… сани, для снега. Экспериментальные. Тенька ими занимался до того, как заболеть. А о Гере и Лернэ лучше никому не говори. Они думают, что сохранили свою любовь в тайне. Юрген понял, что про сани ему малость наврали, но решил приберечь это для лучших времен и других собеседников. Если дело и впрямь секретное, из Зарина ничего не вытянуть. Тот просто замолчит. А вот об остальном надо расспросить подробней. - У вас здесь просто венчательная беседка! Клима и Хавес, Гера и Лернэ. И все таятся? - Клима не таится, - тяжело вздохнул Зарин. – Ей плевать. А Гера и Лернэ думают, что Тенька ничего не понимает, и опасаются волновать его раньше времени. Хотя, тут и слепой заметил бы, не то, что Тенька с его даром чтения по глазам. - Что случилось с Тенькой? - Бесцветка. В начале зимы думали, не выживет, но сейчас потихоньку выкарабкивается. Видал консилиум вокруг него? Институтские врачи притащили из Кивитэ какое-то светило, практикующее как раз лечение бесцветки. Потом из зеркала сама собой вылезла Тенькина девушка, с которой он был в ссоре. Но увидев, что творится, девушка мигом всё простила, повытаскивала из того же зеркала иномирские лекарства и принялась Теньку спасать. Тут прилетела из Фирондо сударыня Налина Делей, и теперь у них с этой девушкой не затихают споры о методах правильного лечения. - А Тенька? - А что Тенька? Выздоравливает и под шумок строчит в своем блокноте какие-то великие исследования. Скоро на ноги встанет. Вернее, удерет из лазарета. По крайней мере, я на это надеюсь. Потому что Тенька единственный, кто может достучаться до Климы. - И заставить ее разлюбить Хавеса? – осторожно уточнил Юрген. Зарин вздохнул особенно тяжело. - Ладно бы, она его просто любила. В свободное от дел время. Но ведь она всё забросила! Клима ничего и никого не видит, кроме своего Хавеса, улетает с ним в Кивитэ на недели, и за прошедшее время не провела ни одного совещания! Юрген был вынужден признать, что это чудовищно. - Но, может, со временем пройдет? Клима влюблялась прежде? Зарин покачал головой. - Пока оно будет проходить, здесь всё развалился. Наверное, мне не стоит говорить это тебе, сильфийскому послу, но я знаю, что еще ты ее друг. Так вот, я уверен: Хавес увлечен Климой и на четверть не так сильно, как она им. Не будь Клима обдой – он не посмотрел бы в ее сторону. - Это говоришь ты или твоя ревность? - Это говорит мое знание Хавеса. Не веришь – сам лети в Кивитэ и посмотри. Клима никому не позволяла так с собой обращаться! А он вертит ею, как хочет. - Ты следил за ними? – заинтересовался Юрген. Зарин отвел глаза. - Не все время. Несколько раз… Сильф задумчиво стиснул пальцы на подлокотнике кресла. Легкие занавески шевельнул взметнувшийся сквозняк. Бедный Зарин, по-деревенски наивный во всем, что касается интриг и большой политики! Он даже не представлял, перед каким выбором невольно поставил Юргена. Можно помочь. Напрячь все силы, полететь в Кивитэ, разобраться. Отыскать Климу, вразумить, напомнить о делах и значении слова «долг», которое в ее положении просто обязано быть слабее чувства любви, иначе – крах. И умолчать о происшествии в отчетах. А можно ничего не делать. Тогда есть шанс, что всё и правда развалится к большой выгоде Холмов. Дома Юрген получит высокую награду, а тайная канцелярия будет иметь безотказный рычаг воздействия на обду. Юра знал, что на его месте Клима без колебаний выбрала бы второе.