Тренировка на выносливость

Уже после третьего неловкого движения бедер хочется дернуться в сторону, соскочить с твердо стоящего члена и быстро рвануть вверх штаны. Это не столько противно и унизительно, сколько попросту больно – больно, когда насилуют. - Итачи, стой, ну не рыпайся же ты… - едва уловимый шепот над ухом. Шиноби не пыхтит, как бык на случке. Он делает это практически бесшумно, навалившись сверху. Под тяжестью тела член входит глубже, раздвигая тонкие стенки. Невозможно терпеть. - Тебе хоть нравится, мой маленький капитан? – пальцы стискивают сосок, плотно и сильно. - Что ты хочешь сейчас? Вытолкнуть твой член из своего тела, что же еще. Что еще можно хотеть, стоя, прислонившись щекой к дереву, под чужими взглядами своего отряда. Всем нравится, всем приятно смотреть, как это происходит, как горят щеки и ресницы невольно слипаются в иголки. Никто не видит, как тлеют угольки в глубине глаз. - Старейшина велел тебе… подчиняться, - вновь шепот, - ты виноват. Ты должен искупить… вину. За свое неподчинение. Это почти как тренировка на выносливость, хотя почему почти – она и есть. Просто стоять, просто терпеть, жесткая кора дерева трется о щеку и грудь, обдирая кожу, судорожное дыхание рвется изнутри, раздирая легкие и глотку. Просто потерпеть. Неясно, больно только сейчас или будет больно всю оставшуюся жизнь? Тренировки на выносливость всегда были самыми сложными. У него нет имени и нет лица – только маска, только черные встопорщенные волосы, никаких примет. Иногда он говорит, что он никто и звать его никак. Иногда говорит, что он легендарный Учиха. От него пахнет Учихой. У него есть шаринган. Когда он видит все это великолепие (безобразие?) – исцарапанное лицо, заляпанный белый жилет, дрожащие колени - он ничего не говорит. Он просто подходит, властно прижимает к дереву, касается перепачканной горячей промежности. Кажется, что сейчас он вонзит свои пальцы прямо туда, в нежное, открытое, еще не сомкнувшееся, смажет его же кровью и протолкнет пальцы глубже, по самые костяшки, и уже хочется взвыть, потому что терпеть все это невозможно, невозможно предчувствовать эти сильные пальцы внутри себя, входящие легко, впритирку, словно во влажную перчатку. И еще глубже, по косточку большого пальца, весь кулак – внутрь, взад-вперед, выворачивая кишки наружу. Заранее перехватывает дыхание от боли. Но ничего не происходит. Его пальцы не проникают внутрь, оставаясь снаружи. Так и ждешь подвоха. Он, в маске, единственный, кто не пользуется ситуацией. Единственный, кто мягко пропихивает внутрь него не пальцы, а чистую салфетку, стирая кровь и грязь. Единственный, кто обнимает и прижимает к себе, ласково дует в уши и целует в кончик покрасневшего носа. Его шаринган – единственный, в который можно посмотреть без страха.