А смотреть на тебя я и лгать - не могу

Если б в сердце тебя я не грел, не ласкал, Ни за что б я тебе этих слов не сказал; Я боялся б тебя возмутить, оскорбить И последнюю искру в тебе погасить. Или воли не хватит смотреть и страдать? Я бы мог еще долго и долго молчать, Но, начав говорить о другом, — я солгу, А глядеть на тебя я и лгать — не могу. © Афанасий Фет

«Я не помню своей жизни и своей смерти. Иногда задумываюсь: достойно я жил или нет? Иногда мне становится интересно, как я умер, хотя я знаю, что для шинки узнать это — смерти подобно. И все же — как? В постели от неизлечимой болезни? В результате несчастного случая? На поле битвы? Был ли я прав в своей жизни? Был ли я хорошим человеком? Любили ли меня родные или я вовсе был сиротой? Богат я был или беден? Я помню себя только с того момента, как меня призвал Бог. Это был очень добрый и прекрасный Бог. Богиня. Богиня войны, но я сначала удивился тому, что она — воин, настолько Бишамон-сама была хрупкой и невинной на вид. Эти прекрасные глаза — могли ли они видеть смерть? Эти нежные руки — могли ли они обагряться кровью? Эти пухлые губы — могли ли они шептать проклятия? Я не мог поверить, пока не увидел госпожу в бою. Куда и делась ее нежность! Бишамон разила врагов с яростью валькирии, превратившись из ангела, улыбающегося мне, в беспощадного демона. Я восхищенно наблюдал за боем, находясь в ее ухе, а когда все враги были повержены, и мне было позволено вернуться, упал перед богиней на колени и поцеловал ее руку. Госпожа разрешила мне это, что очень меня удивило. Впрочем, она тоже удивленно распахнула глаза, когда я позволил себе дерзость схватить ее за ладонь и поцеловать кончики пальцев. Я могу поклясться, что ее щеки покрылись едва заметным румянцем. С того самого дня я стал любить Виину совершенно неподобающей любовью; не так, как следует любить своего Бога. Я не мог просто поклоняться госпоже, хотя всего себя возложил на алтарь служения ей. Я готов был умереть за нее и жить ради нее, но мое желание жизни и смерти было эгоистичным, потому что я увидел в Бишамон женщину, что непростительно для орудия Бога. Я уже не мог видеть ее обнаженной без чувства желания, и очень боялся, что своими греховными помыслами наведу на нее скверну. Но и лгать я ей тоже больше не могу! Ведь когда я молчу о своей любви, это равносильно лжи. Если бы я не любил ее… если бы она не занимала все мое сердце… мог бы я быть счастливым? Я ведь мог потерять ее навсегда! Если бы Виина переродилась, она была бы уже не той Вииной… Я знаю. Я скажу ей. Я готов!»

***

Казума решительно захлопнул дневник. Вернув съехавшие с переносицы очки на место, он встал, чтобы посмотреть на себя в зеркало и решить, понравится ли Бишамон его вид. Он попросил госпожу об аудиенции под цветущей сакурой, и время встречи неумолимо приближалось, а Чоуки не мог найти нужных слов. Сказать богине «Я люблю тебя» — было бы неслыханной дерзостью для ее орудия, а как рассказать ей о своих чувствах иначе, Казума не знал, и чувствовал себя беспомощным. Он тысячу раз репетировал то, что скажет ей, но в присутствии Виины забывал все слова и молча любовался ею, но сейчас он решил, что перестанет лгать и ей, и себе… Тысячу раз перепроверив, как сидит пиджак и не торчат ли волосы, Казума вышел из дома, чтобы преданно дожидаться госпожу под сакурой, но она уже была там. Казума почувствовал, что теряет контроль над ситуацией: он думал, что встретит Виину, а вместо этого Виина встречает его. И что за кимоно на ней! Такое красивое… и открытое. Весеннее, но… Чоуки тысячу раз видел госпожу либо вовсе раздетой, либо одетой в совершенно откровенный наряд, но открытая ложбинка полных грудей заставила его покраснеть и отвести глаза. — Казума? — удивленно спросила Бишамон, — что с тобой? — Все в порядке, — Казума поправил очки, — вы прекрасно выглядите. Некоторое время они стояли молча. Внезапный порыв ветра подхватил лепестки сакуры и закружил их в воздухе, развил волосы Виины и взъерошил волосы Чоуки; один лепесток так и остался в волосах богини. Казума протянул руку и убрал его. Бишамон схватила его за руку и прижала ладонь к своей щеке — Чоуки замер, не понимая, что происходит. — Такое прекрасное зрелище, — сказала Бишамон. — Виина! — Казума прокашлялся, — я должен тебе сказать, — он сделал жест, прерывающий ее, потому что богиня хотела заговорить, — пожалуйста, выслушай меня! Я бы никогда не сказал тебе этого, если бы боялся ранить тебя или оскорбить — но я никогда не раню тебя, клянусь. Я скорее умру сам. Или убью кого-нибудь, — Чоуки болезненно улыбнулся, — но я никогда не причиню тебе боли, Виина. Я знаю, что не имею права присваивать тебя себе… я знаю, что это богохульство! Но я не могу тебе лгать. Я не могу притворяться просто преданным слугой… я хочу, чтобы ты знала, Виина. Я люблю тебя. Я люблю тебя, не как должно любить Бога… я люблю тебя! Бишамон смотрела на него, растерянно распахнув глаза. Его ладонь все еще прижималась к ее щеке, хотя она перестала держать. — Казу, — сказала наконец богиня, — Казу, я знаю! Казума задохнулся от неожиданного обращения и того, что она, оказывается, знает. Поймал себя на том, что гладит Бишу по щеке и быстро убрал руку, тут же поклонившись. — Прости! Бишамон поймала его за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза. — Я знаю, — шепнула она, — я же вижу. Казума почувствовал, что пылает румянцем. Конечно же. Он — ее орудие. Она чувствует его. — Тебе не за что извиняться, — сказала Биша. И мир утонул в ее фиалковых глазах и нежности ее губ.