Город цветов на дне мерзлого моря

Гнев лорда Рутвена подобен лесному пожару: некуда скрыться от нестерпимого жара, воздух осыпается пеплом, застревает в горле, и животная паника застилает глаза. Ванитас не боится, скалится великому графу в лицо: в словах наследника Голубой луны правда, его руки несут спасение, и ничье могущество, ничья сила не способны изменить этого. Воистину так — и советник королевы не казнит и не милует дерзкого выскочку, выгоняет человека прочь из альтер-Парижа вместе с его защитником, учеником Безликого. И это изгнание — как смертельная ловушка, старая волчья яма: пустота под ногами, и страх падения, и внезапная острая боль. Свет человеческого мира холоден, и грязен, и острей звериных клыков. Вернуться обратно, в крохотную комнату на чердаке, пройти несколько улиц — испытания потяжелее многих. Слабость застилает глаза, Ною кажется: весь воздух мира стал тяжел и плотен, и так трудно, так больно нести этот вес на плечах; Париж, город цветов в утренних сумерках, остается незамеченным  — спустя сотни раздирающих горло вдохов, разновеликих ступеней и неверных шагов вампир и человек возвращаются в комнатку под жестяной крышей — и Ной тут же проваливается в чистый холодный сон, словно в мерзлую реку. Ванитас так не может, сон к нему не идет: пускай он измотан гневом Рутвена, пускай альтер-Париж высосал из него все силы, пускай все его тело — сплошной синяк, сидеть без дела он не может. От озноба, от болезненного возбуждения его трясет, голова раскалывается: одно знание сталкивается с другим, один факт продолжает другой, мелькают картинки-образы: море удивленных масок смотрит на него снизу вверх; шарлатан склоняется сцеловать истинное имя Ноя; растерянное, печальное лицо маленького герцога… Все порывается выстроиться в стройную систему причин и следствий, а выстроившись, ломается, и собирается снова. В этом есть радость: Ванитас так поглощен мыслями, что не чувствует ничего, кроме азарта охотника. Он не может сидеть спокойно, ждать, пока уйдет боль, пока восстановятся силы: ходит кругами, запустив пальцы в волосы, пишет письма и рисует кривые схемы, сминает их, выкидывает — одно за другим, пока чернильные линии не начинают расплываться, пока темнота не расползается перед глазами — и даже после этого он продолжает бодрствовать. Лихорадка действия: страшно остановиться, успокоиться, закрыть глаза и заснуть, ведь сон разума породит чудовищ. Ной спит плохо: в его мыслях мелькают разрозненные воспоминания, и каждое из них искажено страхом, окрашено болью, от каждого сжимается сердце, сдавливает печалью горло. Ной не просыпается — открывает зудящие глаза, чтобы вместо тревожных снов увидеть темный потолок; в его глазах стоят слезы. В раскрытое окно льется лунный свет, синее небо сияет сотнями звезд, и город цветов полон тишиной и ночной прохладой, он застыл как под толщей воды. Ной не чувствует присутствия человека рядом — и это жутко, это неправильно, это пугает. Он резко садится и чутко прислушивается, торопливо просматривает обе комнаты в поисках Ванитаса. Как глупо! Как можно было так легко отключиться, как можно было не подумать, что упрямый и взбалмошный человек будет спокойно сидеть и чего-то ждать? Тревожно, тревожно, и чувство вины грызет. Ной находит его на крыше — Ванитас лежит на спине, мраморно-бледный в холодном свете луны, закрывает рукавом половину лица. Его бьет озноб, его дыхание коротко и горячо, глаза сухо блестят, его взгляд туманен, и все же — рот кривит злая улыбка. Он коротко смотрит на Ноя, выдыхает злые слова: — Как же нелепы вампиры! Печальная ошибка умников прошлого. Ной не знает, что ответить: видно, за весь день Ванитас так и не сомкнул глаз, и ему нужен покой, но что делать? Не нести же его в кровать, как деву в беде, не кутать же его в одеяла, как тяжело больного. Он садится рядом на холодный металл, кладет голову Ванитаса себе на колени — одно из многих неправильных решений, не хуже и не лучше остальных. — Ведь вам даже не нужно пить кровь! Она не дает вам ни сил, ни насыщения, ни знания. Вы нуждаетесь в ней только когда испорчены, и даже тогда она не приносит ни облегчения, ни ясности разума. Ной отвечает невпопад знакомой цитатой: — Страсть есть главное удовольствие, перед которым все падут ниц. Пить кровь — наша роскошь, невыносимая привычка, перед которой трудно устоять. Ванитас не слушает, говорит торопливо, тихо, монотонно: — Грустно, нелепо: кровь — серебро души, но его ценность способны оценить лишь вы, печальные, испорченные. Ваши волчьи клыки, ваши всевидящие глаза, все лишнее, все неправильно… Синие глаза сухо блестят, в них отражается бездонное небо, и Ной смотрит, завороженный, и не сразу чувствует легкую боль от укуса. Пропустил, не заметил, как Ванитас поднес его руку ко рту, укусил за тыльную сторону ладони, бездумно, бесполезно — человеческие зубы не могут прокусить кожу. Вспоминается кровь Доминик: теплая, и густая, и пряная, и терпкая — как горький мед, как горячее вино. На секунду вспыхивает жажда, кажется: от пары капель крови Ванитаса он ничего толком не увидит. Пустая, ложная причуда, и зря глупое сердце ускоряет свой бег в предвкушении. Жажда так сильна, что кажется смешной — и Ной до крови кусает костяшку большого пальца, вкладывает ее в сухой и горячий человеческий рот, и под туманным неподвижным взглядом это кажется самой простой и естественной вещью в мире. Ванитас слизывает кровь, кривится, отталкивает чужую руку, шипит раздраженно: — Дурацкий вкус! Мерзко. Он нервно, рывком, садится, пытается встать, отдалиться от вампира — и не может: от резкого движения темнеет перед глазами, стучит в висках, в голове разливается жар. Ванитас сидит, сгорбившись, закрыв лицо руками, давит пальцами на глаза, цедит воздух сквозь зубы — и вдруг спрашивает на одном дыхании, одним выдохом: — Что бы ты почувствовал, выпив моей крови? Ной неторопливо встает, пожимает плечами: — То же, что и ты. Вкус крови один для людей и вампиров; восприятие разное. Ты чувствуешь вкус сырого мяса и железа, я — намного больше. В двух словах не рассказать. Ванитас медленно кивает, закрывает глаза. — Я никуда не тороплюсь. Расскажи. Ной помогает человеку подняться, уговаривает: — Вот поспишь, и завтра поговорим. Твой больной вид пугает. Ванитас нехотя слушается: спускается вниз, переодевается, забирает одеяло Ноя. Только закутавшись, он понимает, как замерз, и никак не может унять мелкую дрожь. Вскоре он проваливается в лихорадочный сон, и ему все равно снится кошмар — но он это уже не запоминает.