Коронованный пламенем.

Холодно. Ричард сидит у незажженного камина, смотря пустым взглядом куда-то в пространство. И дрожит от холода, хотя с недавних пор замок обеспечен всем, и от промозглого холода страдать не приходится. Разве что от промозглого холода в душе. И не согреться от него, не отрешиться, не убежать – только дрожать и шептать онемевшими губами строки полузабытой песни, рвущей на мелкие клочки остатки души. Из небесных ладоней января просыпается манна… Январь и стужа на душе, хотя там, за пределами замка, пока лишь поздняя осень. Громко и тоскливо воет метель, и жестокая вьюга заметает следы того, кто покинул навсегда, улетел прочь, как всегда и стремился - против ветра, не оставив на прощание даже пера из черных крыльев. На оковы твои, на потерянный дом… Эр Рокэ, Первый маршал Талига, Кэналлийский Ворон – и когда его гнездо стало домом роднее и ближе, чем родовой замок? Как так, после того, как растопил закосневшее в многолетней ненависти сердце, привычно-насмешливо перешел дорогу его, юного Дика, жизни, показал всю её полноту и краски в мире и на войне – как так после всего этого ушел безвозвратно, оставив в душе пустоту, кровоточащую болезненной раной? Зачарованным Каем на снегу бьюсь над проклятым словом. Расцветает ли роза, мой сеньор, нынче в вашем окне? И почему так настойчиво возникают перед глазам роскошный, полный жизни особняк с воронами на воротах и его хозяин со своей вечной улыбкой на лице? Почему кажется, что продал бы душу Леворукому за то, чтобы хоть на миг вернуться и хоть на миг увидеть? Кто останется бел там, где праведных нет? И почему тот, кто казался врагом на всю жизнь, ненависть к которому придает сил бороться – почему стал дороже, чем все сокровища мира, да что там – чем и честь и жизнь вместе взятые? Ни темная комната родового замка, ни стылый в своем молчании воздух, ни сам Дикон ответа на эти вопросы не знают. Только темнота все больше погружает в бездну отчаяния, из которой не выбраться. Темноту отогнал бы огонь в камине, который стоит потухшим и пустым, как и все вокруг – но с недавних пор Дикону больно смотреть в пламя. И среди бездны остается лишь шептать дрожащими губами строки ранящей душу песни и вспоминать… *** Страна вопреки всему выиграла ту войну. А война сделала Рокэ и Дикона как никогда живыми. И как никогда сблизившимися людьми. Был в той войне запал и триумф сражения. И радость победы, и гордость за того, кому принес нерушимую клятву. Был окончательный разгром врагов и готовность к триумфальному возвращению домой. И были засада, нападение, которого никто не ожидал, и отчаянный бой, и роковой выстрел отчаянного бириссца, которому нечего было терять. И падающий на землю Рокэ, и его, Дикона, крик, послышавшийся будто со стороны. Примчавшийся Эмиль Савиньяк, упавший на колени рядом с Алвой, и его плечи, вздрагивавшие от сдерживаемых рыданий. И осознание, подобное удару молнии – Рокэ Алвы больше нет. Подоспевший отряд в гневе смел остатки врагов, не оставив в живых никого. А Ричард сидел, не двигаясь, и смотрел в пустые глаза своего эра. И, как не старался – не мог заплакать. Настоящее болезненное горе – всегда без слез. Коронованный пламенем, лети. Стало белое алым. Медный колокол дня докрасна разогрет… После, словно в старину, тело Рокэ решили предать огню – было бы долго везти его до Олларии, а предавать тело Первого маршала неверной земле Варасты не хотел никто. Стоящее в зените солнце, выстроившееся войско… Ричард знал о любви народа к Алве, и все же был потрясен, увидев, как солдаты воспринимали гибель маршала – многие закаленные в боях воины плакали в голос, не таясь и не стесняясь своих слез. И вряд ли кто-нибудь мог их упрекнуть – слишком тяжело было горе. Пламенная, посвященная маршалу речь, последний взгляд в бледное, отрешенное лицо, последнее сдавленное, сквозь слезы «Прощайте, монсеньор» - и яркое пламя, поднявшее Ворона к высоким небесам… Кто-то, кажется, Эмиль, шепотом просил его не смотреть в пламя. Дикон все же смотрел – но не видел горящего тела из-за навернувшихся на глаза горьких слез. И только сквозь слезы почудился на миг восставший из пламени ворон, поднявшийся на взлете против ветра – почудился и истаял, словно и не было никогда – лишь ветер, летая над догоревшим костром, недоуменно ворошил прах своего Повелителя. Потом было возвращение в Олларию. С победой, но без победителя. Было много слез, соболезнований и пафосных речей. Было обнародование составленного перед войной завещания Алвы, согласно которому выделялась сумма на восстановление Надора. И возвращение домой, в Надор, который домом больше не казался. И раненая душа, то застывшая в холоде, то горящая в огне того костра. И Дикону до сих пор страшно и больно смотреть на огонь – перед глазами вновь и вновь вставали жаркое, в зените, солнце и пламя костра, в котором навсегда исчезло тело Рокэ. Это сладкое слово, мой сеньор, было вовсе не "вечность". Смерть поставила парус, мой сеньор, на своем корабле… Если бы не стоящее день и ночь перед глазами пламя – Ричард бы никогда не поверил в то, что его эр погиб, и погиб безвозвратно. Такие, как Алва, должны жить вечно. И Ричард знал, что даже после смерти Рокэ будет вести за собой и вдохновлять тех, кто остался на растерзанной войнами земле Кэртианы. Вы же поняли тайну, мой сеньор, вы составили "верность" И дождетесь меня на библейской земле… Ричард знает, что был плохим оруженосцем для своего эра. Не спас, не уберег его от наглой смерти в самом зените славы. И все, что теперь осталось – хранить память и верность тому, кто показал Дику путь в жизни. Ибо клятва оруженосца нерушима, и Окделл будет верен эру даже сейчас, когда он ушел за предел. Ричард очнулся от воспоминаний. Было по-прежнему больно и холодно на душе, а стоило закрыть глаза – тут же являлось жгущее душу пламя. А по щекам – уже в который раз – потекли слезы. - Мне… Мне так не хватает Вас, монсеньор… - тихо прошептал он, обреченно закрывая глаза и надеясь, что соленая вода затушит пламя. И вдруг Дикон ощутил на лице невесомое прикосновение – будто чья-то невидимая рука стерла слезы и знакомо, по-маршаловски взъерошила волосы. - Я не знаю, печалиться мне или радоваться, юноша, - послышался в ушах до боли знакомый баритон – Я рад, что вы помните меня, но не стоит так тосковать по мне. Живите, юноша, а после, я вам обещаю, мы обязательно встретимся… А пламя в глазах перестало жечь и потеплело, согревая душу, прежде изнуренную морозами скорби. А потом вздрогнуло, затеплилось свечой, и навек осталось в душе, чтобы согревать среди той победоносной войны, имя которой – жизнь. - Спасибо, монсеньор. Я буду ждать. – прошептал Дикон и робко, сквозь высыхающие слезы, впервые за много дней улыбнулся.