pain

- Юнги, я дома, - Хосок заходит в квартиру, тихо шурша пакетами с продуктами, и улыбается парню, устало опирающемуся о косяк двери. Чон осторожно ставит пакеты с продуктами на пол, и стягивает ботинки, не развязывая их, подходит к парню и берет на руки, прижимая к себе. - Я же говорил, не вставай с кровати. Тебе нужно поспать….Вот, опять температура, - Чон качает головой, а Юнги щекой жмется к нему и смотрит тихо и преданно, как какой-то брошенный щенок, и у старшего не хватает слов, чтобы снова продолжить его ругать. Потому что Юнги – брошенный щенок. Юнги оставленный всеми в этом большом мире в одиночестве ребенок, потерянный и болезненный, о котором заботится он, Чон Хосок. Он буквально нашел этого ребенка на улице, тихо дрожащего и смахивающего снежинки с ресниц лишь изредка, когда те скрывают от него белоснежную улицу, по которой ушли мама и папа, пообещав скоро вернуться. Уже весна. Хосок прижимает подростка к себе и греет о свое тело, потому что кожа у Юнги вся в мурашках, руки ледяные, будто он держит их в холодильнике, пока старший на работе, и переносит парня в комнату. - Помнишь, я обещал, что мы пойдем в парк? Если ты сейчас поспишь, и вечером будет тепло, мы обязательно выйдем, обещаю, - Чон улыбается и поправляет черные прядки волос, которые делают белое лицо совсем меловым в контрасте. Юнги хлопает ресницами, и кивает, кутаясь в теплый плед и прижимаясь к боку старшего, как потерянный слепой котенок, которому нужно только тепло матери после утомительного дня. Юнги снятся кошмары. Хосок знает, но поделать ничего не может – он не маг и не гипнотизёр, он всего лишь простой нотариус, который только и делает, что разбирается с документами, которые ему приносят нескончаемые посетители. Намджун говорит, что их контора – одна из самых успешных в городе, и все это заслуга Хосока, но он не слушает даже, потому что устал от однотонной массы белых бумаг. Потому он никогда не ругает Юнги, его маленького ребенка, который рисует на всей бумаге в доме цветными мелками или даже угольками(правда Чон понятия не имеет, где тот их берет). Он никогда не ругает и не кричит, потому что знает, больше кошмаров паренька пугают только крики. - Спи спокойно, Юнги-я, - Чон мягко целует чужие спутанные волосы, и встает с кровати, заменяя свою руку, которую парень обнимал, его любимой игрушкой смешной обезьянки. У них в квартире царит тишина. Раньше Хосок, любящий шум и беспорядок, не смог бы прожить в такой тишине и минуты, но теперь привык вслушиваться в это безмолвие, готовя ужин на двоих, занимаясь оставшимися на дом делами, убирая в квартире и даже ложась передохнуть. Потому что в этой тишине – весь Юнги. Она описывает его полностью, как людей описывают их любимые вещи. Тишина очень-очень пугливая, ее страшит любой громкий звук и она прячется по темным углам, клочками рассыпаясь в звуках, которые приносят ей боль. Юнги боится иногда даже чужого голоса, забивается куда-нибудь и горько-горько плачет. Хосоку порой приходится успокаивать его невероятно долго, потому что малыш никак не хочет перестать, и это пугает. Тишина очень скромная и кроткая, она тихо дает место разговору и никогда в него не вступает сама. Ее спокойствие умиротворяет и дает зарядится его энергией, но из-за пугливости оно быстротечно(Хосок изо всех сил старается, чтобы Юнги боялся как можно меньшего, поэтому дома встречи не проводит никогда, хотя раньше это было в порядке вещей). Хосок раньше ненавидел тишину. А теперь он любит ее. Маленького-большого ребенка, который боится собственной тени и не умеет говорить, тонкого и будто огонек на свечке колышущегося от каждого дуновения ветра, хрупкого настолько, что его подкашивает любая болезнь. Хосок, парень, который всю свою жизнь ненавидел проблемы и бежал от одиночества… теперь он живет с тем, в чьих глазах плещется столько одиночества, что Хосок готов делить его с собой, даже если это приносит ему дикую боль, которая переходит в физическую. Юнги не человек, Юнги – болезненное и нежное существо, названия которому Чон дать не может. И которое защищает всеми своими силами, всем, что есть у него. Все, что может отдать – для Юнги, для ребенка, которому не нужно ничего, кроме тепла. Хосоку холодно, до боли холодно, но он разрешает греть о себя руки, разрешает отдавать лед каплю за каплей, пока кровь стынет в его жилах, чтобы в чужих темных, как два омута, глазах загорелся слабый огонек эмоции, не похожей на боль. Юнги – брошенный пес, который еще помнит своих хозяев и не может их забыть, даже не смотря на то, что новый хозяин старается подарить ему больше того, что он имел. Он появляется на кухне сам, его не нужно будить – стоит призраком в дверном проеме и слегка качается, сжимая в руках плед, в два раза больше него самого. - Юнги…- Хосок подхватывает его на руки и смотрит на бледное лицо с испугом, потому что ему снова становится хуже. С самого марта, все хуже и хуже, и Хосоку действительно страшно. Он берет его на руки, кутая в одеяло дважды и садится с ним на диванчик на кухне, прижимая к себе, давая холодным, как лед, губам, прижаться к его плечу в поисках живительного тепла. Его кожа будто бы изнутри покрывается инеем, и синеет, но Чон даже не двигается, только жмет парня ближе. Просто нужно пережить это. Просто перетерпеть, и тогда Юнги станет легче, и они снова смогут жить как раньше, без того, чтобы Хосок находил младшего лежащим посреди коридора, настигнутым внезапной потерей сознания. - Сейчас отогреем тебя, Юнги-я…Вот, бери чай, и выпей все-все, и станет чуточку теплее, - он не успевает договорить, как младший уже прижимается к чашке, маленькими глоточками выпивая горячую жидкость. Морщится после каждого глотка, потому что больно, но пьет, потому что Хосок говорит, что поможет. Он прекрасно знает, что нет, но выполняет все равно, потому что надеется, что боль утихнет. Хотя бы на секунду отпустит его из тисков, его тощее болезненное тело, которое так оберегает Чон Хосок. - Лучше?- старший снова улыбается умиротворенно, хотя даже Юнги видно, как ему больно. Он кивает, и растягивает бледные сухие губы в улыбке, и ловит ответную счастливую улыбку. Ложь делает на секундочку легче. Хосок кормит его, как ребенка – с ложки, не потому, что руки болят, а потому, что просто хочет позаботиться, еще больше, еще сильнее, чем может. Юнги позволяет, не потому, что не может запретить, а просто потому, что хочет. Ему нужна эта забота, он бережет ее крупицами, пытаясь восстановить себя изнутри, но это слишком сложно и больно – вставлять новые кусочки в насквозь разрушенную душу. Он укачивает его на руках, как ребенка. Юнги укладывает голову на чужое плечо и просто позволяет делать это, потому что это усыпляет его боль. Хосок усыпляет его боль. Он нужен рядом, всегда, даже если это эффект Плацебо, даже если это наркотик, после которого станет хуже. Без него внутри все болит и не дает выдохнуть, и Юнги готов размениваться короткими вдохами полными настоящего мучения, чтобы однажды вздохнуть полной грудью. Он хочет сказать Хосоку. Столько всего, чего он не готов увидеть в тетрадных листах, на которых у них происходит то подобие общения, по которому страстно скучает старший(Юнги знает, что скучает). Ему нужно сказать, нужно поделиться и отдать, но он не может. Его сил едва хватает теперь на вдохи, что говорить о словах. Нужно было не начинать глупую игру в молчанку, но теперь уже поздно, он просто не может выдавить из себя что-то, он пытался, но от этих стараний ему становилось только хуже и хуже. Возможно, причина, по которой теперь Хосок так мерзнет – эти самые попытки сказать ему хоть что-то. - Ты все еще хочешь погулять, Юнги? Может, останемся дома? На улице плохая погода, - Хосок прижимает парня к себе, как тряпичную куклу, и смотрит в окно напряженно и долго, потому что погода ему не нравится. На улице гроза, сильная и колючая, Хосоку неприятно даже смотреть на капли, которые катятся по окну, и он жмется к Юнги и прячет нос в его волосах, смотря на потемневший пейзаж в окне. Юнги кивает согласно, и сжимает его ладони своими, маленькими и хрупкими, как руки у фарфоровых кукол, и Хосок на секундочку задумывается о том, не смоет ли их под таким ливнем, не унесет ли туда, откуда приплывают все люди? На ту сторону речки? Они помогают одеться друг другу. Пока Хосок застегивает куртку на Юнги, ту самую, зимнюю, в которой он нашел его, Юнги надевает ему на шею шарф. Свой шарф, белый, как те самые снежинки, которыми он был окружен. Юнги осторожно повязывает его на чужой шее и в этом ослабленном, осторожном жесте нежности столько же, сколько в прикосновениях самого Хосока, или даже больше. В миллионы раз больше, чем у Хосока. Они смотрят друг другу в глаза, долго и мучительно. Взгляды убивают, взгляды – ножом по сердцу, и новой дозой обезболивающего одновременно. Взгляды изможденные и нежные. Такие, которые делают больно одним своим существованием. Тишина обнимает их за плечи и жмется ближе, тоже в надежде погреться, и кажется, они даже слышат ее дыхание, потому что их вздохи смешиваются в один глубокий молчаливый стон боли и недосказанности. Юнги не может сказать то, что видит. Юнги не может сказать даже банальное «спасибо», в которое он мог бы вложить всю силу несказанного «люблю». Но это – выше его сил, наверное. Слишком сложно и больно. Он пока не готов. «Хосок, пожалуйста, пойми» Улица неприветлива и холодна и Чон жалеет, что вообще вывел парня. Он осторожно сжимает длинную ладошку в своей, грея пальцы, не видевшие перчаток, о свои, горячие и такие привычно-родные для младшего. - Совсем ничего не видно, может вернемся? Я почитаю нам книгу и мы ляжем спать? – Хосок ежится, потому что к простому холоду и неприятному ощущению капель на лице присовокупляется какое-то пугающее ощущение чего-то грядущего. Хосок не провидец, но его интуиция никогда не подводит, и он хватается за Юнги изо всех своих сил. От этого ощущения трясет и лихорадит, но они продолжают стоять под навесом, смотря на плотную стену дождя, которая скрывает за собой, как за занавесом, целый мир. Юнги улыбается. Вода холодная, и страшно колючая, будто бы это кусочки стекла падают с небес, желая причинить людям боль. Паренек протягивает руку к этим каплям, запрокидывая голову и улыбаясь. Это совсем не больно. Хосок испуганно тянет его на себя, и хватает чужую ладошку, которую младший искупал в дожде. Ладошка тает прямо в его горячей ладони и Хосок испуганно распахивает глаза, смотря на мирную улыбку подростка напротив. Юнги кивает и выпутывает свои пальцы из чужой ладони. Ему пора. - Юнги-я? Юнги кивает. Делает шаг назад, один короткий жалкий шаг, и улыбается радостно, показывая зубы Хосоку, щурит глаза от переполняющего счастья, и на секунду возвращается к нему, чтобы положить что-то в горячую ладонь, и оставить исчезнувший вместе с губами поцелуй. Он растворяется, как сахар в горячей воде, просто исчезает из пейзажа холодной весны, и перед тем, как исчезают его темные, болезненно сощуренные глаза, Хосок будто бы слышит. «До встречи». - Я люблю тебя! – кричит Хосок в пустую стену дождя и срывается в плач. В груди что-то больше, чем боль, что-то грандиознее, чем горе. В его душе – смерть. Тело хочется разорвать на части, потому что оно омерзительно пустое, неполное и гадкое. Хосок падает прямо в пелену капель, надеясь так же раствориться, но вместо этого только скатывается со ступеней, и остается лежать под ними, глядя в пустое небо и не видя его, потому что капли попадают ему в глаза, делая больно до истошного крика, до визга боли и горечи, который рвется из груди клочками, которые рвут его подругу-тишину на части, до мелких сотых частей, заставляя ее разрушиться под пылом его агонии. Душа умирает с боем, но быстро. Гаснет, как свеча выставленная под этот самый дождь, и Хосок прикрывает глаза. …Он просыпается. - Хосок! Хосок, ты в порядке! – чужое бледное и осунувшееся лицо нависает над ним, и Чон снова чувствует капли на своих щеках. Но дождь не бывает соленым. Хосок распахивает глаза и смотрит на выжженные до белого волосы, на темные ресницы, и чувствует горячие ладони, жмущиеся к его лицу, обнимающие его, он чувствует губы, живые, трепетные, которые целуют его, несдержанно и крепко, прижимая к себе настолько сильно, насколько могут. - Юнги? - Хосок…- чужие рыдания заставляют проснуться окончательно, и Хосок смотрит по сторонам, узнавая родную больницу. Смотрит и вспоминает по ходу, шаг за шагом, но быстро и верно. Юнги рядом. Одна мысль тут же нарушает стройный порядок воспоминаний и вносит такую боль в его чувства, что парень сам тянется к блондину, и жмется всем телом, крепко-крепко. - Хосок, они хотели отключить тебя, а я не дал…Они сказали, что надежды нет, а я сказал, что все равно буду ждать, до весны...я знал, что ты вернешься весной, ты же очень любишь весну…Ты ведь не мог мне солгать…ты вернулся весной, как обещал…пусть мне пришлось подождать…. - Юнги… Я люблю тебя! Люблю, хен, люблю, я тебя люблю! - Я тоже… Тоже…. люблю… тебя… Я вернул тебя.