What is done in love is done well

«Знай, я наверняка и твердо, что принадлежу к числу таких людей, я всегда спокойно и неуклонно шел бы своим путем, не сомневаясь, что достигну цели».

Винсент Ван Гог Из письма к брату Тео Амстердам, 3 апреля 1878

             Джексон прошел вдоль полок с литературными новинками и оказался возле стеллажа с классикой. Пальцы сами собой метнулись к томику с любимыми рассказами Эдгара Аллана По, однако сегодня романтизм не интересовал его. Произведения По не входили в программу экзамена по зарубежной литературе.              Джексон вытащил из аккуратного ряда «Имя розы» Умберто Эко. Постмодернизм нравился ему не так сильно, как романтизм, но у Вана не было выбора. Пространство, образовавшееся между книгами из-за вытащенного парнем тома, напоминало о пустоте — той, что черного цвета. Полки были сделаны из крашеной в темный сосны.              Ван прошел еще немного дальше, наткнувшись на стеллаж с фэнтези. Он коснулся корешка «Джонатана Стренджа и мистера Норрела», огладил подушечкой указательного пальца гладкого ворона и расстроенно вздохнул. Джексон не мог посвятить время книгам, которые действительно хотел прочитать — экзамен был на носу, а Ван по-прежнему не чувствовал себя готовым: именно поэтому он пришел в книжный магазин рано утром в воскресенье. Ему нужно было «Имя розы», в знании особенностей которого у него не было уверенности. Постмодернизм, будь он неладен.              Джексон медленно прошелся по магазину, засматриваясь на книги с полок по психологии и зарубежному детективу, но в руках его по-прежнему оставался лишь Эко. Ван думал об эстетических правилах игры, известных и писателю, и читателю, к чему приводит феномен истаивания индивидуального субъекта, что, в свою очередь, ведет к невозможности существования личностного стиля, поддерживающего традицию.              Джексон достал из кармана телефон и нажал на кнопку блокировки. С экрана на него приветливо смотрела «Дорога с кипарисом и звездой» Ван Гога. Она не была любимой картиной Вана. Как и многие, он отдавал предпочтение знаменитой «Звездной ночи», но вместе с этим сходил с ума по «Ирисам» и «Закату в Монмажуре».              Ван посмотрел на время. 9:43 утра. Воскресенье.              Девушка за кассой клевала носом — вероятно, у нее была бурная ночка, судя по браслету ночного клуба, болтающемуся на ее запястье. Джексон подумал, что мог бы вынести книгу из магазина не заплатив, а она бы даже не заметила. Но Ван не собирался этого делать. Он побродил между полок с трудами по экономике и истории, заглянул в музыкальный отдел, а затем споткнулся о чью-то ногу. Джексон обернулся и встретился взглядом с парой темных глаз, выглядывающих из-под капюшона.              — Извините, — вежливо сказал Ван и скривил губы в неловкой улыбке. — Я вас совершенно не заметил.              — Как и многие другие, очевидно, — ответил незнакомый парень, и Джексон увидел в его руках сборник рассказов Эдгара Аллана По. Ван пригляделся и, приметив знакомые строки, отвел взгляд, произнеся по памяти:              — Он не участвовал в нашем веселье, разве что его лицо, обезображенное чумой, и его глаза, в которых смерть погасила пламя болезни лишь наполовину, казалось, выражали то особое любопытство, какое только умершие способны проявить к забавам обреченных на смерть.              — И внезапно из черных завес, заглушивших напевы, возникла темная, зыбкая тень − подобную тень низкая луна могла бы отбросить от человеческой фигуры — но то не была тень человека или бога, или какого-либо ведомого нам существа, — продолжил незнакомец, упустив однако часть текста.              — Меня зовут Джексон, — поспешил представиться Ван и протянул сидящему на полу руку для рукопожатия.              — Марк, — представился парень и протянул руку в ответ.              

      

***

      

«Тот, кто живет честно, кто познает подлинные трудности и разочарования, но не сгибается, стоит больше, чем тот, кому везет и кто знает лишь сравнительно легкий успех».

Винсент Ван Гог Из письма к брату Тео Амстердам, 3 апреля 1878

             — Не знал, что современные подростки увлекаются подобными рассказами, — хмыкнул Джексон и приземлился на пол рядом с Марком. «Имя розы» покоилось на коленях Вана, и Туан с любопытством прочитал заголовок.              — Дьявол, причастный к убийствам лишь косвенно, — тихо сказал Марк, пропустив фразу Джексона мимо ушей. — Впрочем, Вильгельм Баскервильский не смог предотвратить ни одного преступления, потому что неверно понял череду убийств.              Джексон удивленно посмотрел на Марка и заметил:              — Но ведь детективная составляющая не главная в романе.              — Конечно, ведь есть еще борьба моделей мира. Хорхе Бургосский, символизирующий традиционализм, и Вильгельм Баскервильский, отстаивающий свободу интеллектуального выбора. Все дело в борьбе за считавшееся утерянным сочинение Аристотеля, которое сохранилось в библиотеке-лабиринте под монастырем. Все это отсылает нас к Борхесу, — Марк пожал плечами так, будто говорил о чем-то совершенно обыденном, а Джексон просто не мог скрыть своего восхищения.              — Сколько тебе лет, Марк?              — Шестнадцать.                     

***

      

      

      Месяцем ранее       Амстердам, 8 июня              — Сегодня поговорим об экзистенциализме в работах Ануя, — произнесла Маргрете, когда все расселись по своим местам. Марк открыл сборник «Розовые пьесы» и задумчиво уставился в мелькающие перед глазами строки.              — В чем же главная проблема? — спросила Маргрете, будто думающая, что находится на уроке литературы в школе, однако перед ней сидели вовсе не ее ученики. Она была ведущей литературного кружка при протестантской церкви, разрешающей устраивать небольшие собрания субботними вечерами. Правда, с Маргрете взяли обещание, что будут обсуждаться лишь подобающие книги, куда совсем не вписывался Умберто Эко и его «Имя розы», которое они обсуждали на прошлой неделе.              — Проблема существования человека в абсурдном мире, — ответил Марк, пока все обдумывали вопрос. Иногда он смотрел на своих знакомых по этому кружку и удивлялся, что все эти люди здесь забыли. Они совершенно не умели рассуждать, смотрели так поверхностно, что принимали слепоту Хорхе Бургосского за чистую монету, когда она на самом деле символизировала лишь то, насколько слепы бывают некоторые люди в своих убеждениях, и насколько же все-таки слепа вся религия. Марк не верил ни в религию, ни в бога.              — Верно, — ответила Маргрете, и Туан поморщился. Она бы еще оценку ему поставила за правильный ответ.              — Можно наблюдать драматический конфликт, в основе которого лежит столкновение идеала и уродливой, пошлой обыденности, — продолжил Марк, глядя прямо перед собой. — Однако все его работы однотипны: в центре всегда романтики-идеалисты, а на периферии — конформисты.              — А как же «Орнифль, или Сквозной ветер», Марк? — удивилась Маргрете, и Туан понял — она была большой поклонницей не только Эко и Камю, но и Ануя.              — То же самое, — ответил Марк без тени колебаний. — Циник, снисходительный к слабостям. Блестящий писатель в окружении бездарных критиков, ничего не смыслящих в литературе — все едино.              — Но как же… — попыталась возразить Маргрете, но Туан ее перебил.              — Что? Личность? — Марк усмехнулся. — Кризис концепции личности свел все к нулю. Первоначальное романтичное бунтарство Ануя сменилось на иронию, скепсис и извечный конфликт поколений, разбавленный бессмысленностью политической борьбы и гнетущей повторяемостью исторических ошибок и преступлений.              — «Антигона» и свобода выбора, Марк, — сухо произнесла Маргрете и поджала губы. Туан молча смотрел на нее в ожидании продолжения, и девушка, театрально вздохнув, продолжила: — Восстание против тиранической власти во имя справедливости — разве это плохо?              — Нет, — ответил Марк, и прежде чем Маргрете успела почувствовать вкус победы, добавил: — Но не тогда, когда восстание случается из страха перед жизнью и неизбежностью компромиссов. Двойственность коллизии лично мне испортила все впечатление.              Маргрете демонстративно захлопнула книгу и встала.              — Ты совершенно невыносимый, — заикаясь пробормотала она. — Давайте перенесем дискуссию на следующую неделю. Марк, ты можешь не приходить. Мы продолжим тему экзистенциализма.              — Сообщите, когда доберетесь до Сэлинджера, — попросил Туан, и Маргрете коротко кивнула.              Однако она так и не позвонила ему. Так Марк понял, что в литературном кружке ему больше нечего делать.                     

***

      

      

      Марк проводил все свое каникулярное время в книжных магазинах, библиотеках и собственной комнате. Его ноутбук выключался крайне редко, а печатал Туан на нем по четыре тысячи слов в день. На прикроватной тумбочке лежал наполовину прочитанный «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд. Иногда Туан думал, что у всех его знакомых имеется негласный мораторий на использование мозгов. Марк был циничным шестнадцатилетним подростком с наклонностями самых прожженных скептиков и нонконформистов. Он яро отвергал традиции, устоявшиеся устои и обычаи, считая, что они давно должны были отойти в прошлое и остаться там, сменившись в современном мире чем-то новым. Патриотизм, религия, вера, национальная идентичность — все казалось слишком пафосным, позволяющим смотреть на других надменно, свысока, не имея на это реального права.              Развитие? Упадок ему милее. Религия? Лишь суррогат веры. Искусство? Болезнь. Любовь? Иллюзия.              Марк расчесал до крови комариные укусы, полученные им ночью. Он выбирался из дома через окно в своей комнате, поднимался на крышу по пожарной лестнице и сидел в тишине и темноте среди многочисленных растений, которые выращивали здесь в горшках и кадках его соседи по этажу. Он смотрел на звезды, думая, что когда развеют его прах, он хотел бы подняться с ветром так высоко, чтобы достичь одной из этих светящихся точек, находящихся за миллиарды километров от Земли. Туан мало знал о физике, поэтому понятие светового года было знакомо ему слишком смутно, чтобы пользоваться им.              Марк подтянул ноутбук ближе, устроившись поудобнее. На экране мелькали кадры из какого-то глупого американского сериала, который Туан привык включать, когда хотел подумать. Так у его матери не возникало подозрений по поводу мыслей и желаний сына. Он был для нее обычным шестнадцатилетним мальчиком, за которым нужно следить лишь для того, чтобы держал ширинку застегнутой — или пользовался презервативами, если очень уж захочется секса — и не желал устроить революцию. Она была прекрасной женщиной, его мама. Но Марк был совсем не похож на нее.              Туан услышал стук в дверь и перевел взгляд со светящегося экрана по появившуюся в проеме мать.              — Ужин готов, спускайся, — сообщила она и, улыбнувшись, ушла. Марк захлопнул ноутбук и медленно сел, свесив босые ноги с кровати. Растянутая футболка сидела на нем плохо — впрочем, на нем все вещи болтались, потому что в силу своей комплекции он был слишком худым.              Когда Туан спустился вниз, родители уже сидели за столом. Марк бесшумно скользнул на свое место и привычно сложил руки в молитве. Это было необходимое зло. Родители даже не задумывались о том, что их сын может не исповедовать их религию или, что еще хуже, не исповедовать ничего вообще.              Отец произнес молитву, Марк пробормотал отстраненное «аминь» и принялся за еду. Родители переговаривались о чем-то, улыбались друг другу, обсуждали, как прошел день. Туан слушал их вполуха, чтобы не пропустить вопрос, если его ему зададут.              — Марк, — ожидаемо позвал отец, и Туан посмотрел на него с фальшивым любопытством, — как твои дела? Совсем не ходишь никуда с друзьями.              — Нам хватает времени, проведенного вместе в школе, — пожав плечами, ответил Марк. — Мы же весь учебный год живем вместе.              — Иметь друзей очень важно, Марк, — заметил отец, и мать взъерошила волосы сына с улыбкой. — Как насчет того, чтобы ты пригласил кого-то на ужин?              — Звучит отлично, — ответил Туан, заранее зная, что ничего этого не будет. Отец был занят на работе, мать была занята на работе. Марка избивали в школе. За что? Да за то, что отличался от других.              Туан посещал довольно известное учебное заведение. Интеллектуальная элита восхваляла Международную школу Эрде, а для Марка она была адом. Он знал, что в конце августа отец отвезет его туда и оставит до новогодних каникул. За неделю до этого все избиения прекратятся, и Туан будет натягивать на лицо улыбчивую маску.              Марк поблагодарил за ужин, помыл за собой посуду вопреки всем возражениям матери и поднялся наверх, возвращаясь в свой маленький мирок мрачных рассказов и недооцененных подростковых амбиций. Туан знал, что родители зайдут к нему лишь через несколько часов, чтобы пожелать спокойной ночи и поворчать по поводу того, что сын опять просидит всю ночь за компьютером.              Когда это произошло, Марк обратился в слух. Он услышал, как закрылась дверь спальни родителей, и их тихий-тихий разговор. Туан зажал ноутбук подмышкой и вылез в открытое окно на пожарную лестницу. Он медленно поднялся наверх, натянул на голову капюшон и устроился в старом кресле, принесенном сюда кем-то из соседей. Мошкара тут же прилетела на светящийся экран, но Марку это не мешало. Он открыл документ, названный школьным проектом, и прочитал заголовок. «Когда меня не станет» вовсе не претендовала на оригинальность или шедевральность, но Туан прошел большой путь по ходу ее написания. Оставалось не так уж много глав, ведь лето пройдет быстро и незаметно. Марк знал, чем закончится его история. Порезы на ногах выше колен сильно жгли, а голые пятки мерзли из-за холодного бетона на крыше. Туан подобрал ноги под себя и подумал о Маргрете. Она была красива, умна и чересчур оптимистична. Несмотря на свою любовь к «сложной» литературе, девушка была слепа в самых очевидных вещах: не бывает никакого «хорошо». Бывает либо «терпимо», либо «нетерпимо». В каждый момент жизни Марк чувствовал лишь последнее.              «23 апреля, Оммен», — напечатал Туан, и его пальцы зависли над клавиатурой. Он пробежался взглядом по строчкам, которыми закончилась предыдущая глава и шумно выдохнул.              «Его ступни были обрызганы кровью», — продолжил Марк, постепенно входя в привычный раж, овладевающий им каждую ночь. Пальцы ударяли по клавишам слишком быстро, Туан часто делал ошибки, то и дело возвращаясь к написанному ранее, чтобы исправить. Результат не превосходил ожиданий, по мнению Марка. Он просто писал то, что чувствовал необходимым написать, опустить завесу, открыть всему миру. «Откройте свои глаза!», − хотел он закричать, выйдя на заполненную людьми улицу. — «Неужели вы настолько слепы?»              Впрочем, Марк Туан никогда не повышал голос. Даже когда его били.              Около трех часов ночи он устало вздохнул, потянулся и выпрямил затекшие ноги. Голые пальцы замерзли, и Туан прижал к ним ладони. Ноутбук слабо светился, едва доживая на последних процентах разрядившейся батареи. Через минуту он и вовсе выключился, заставив Марка разочарованно вздохнуть. Подросток выпрямился и встал, зажимая компьютер подмышкой, подошел к парапету и взялся за поручень пожарной лестницы, бесстрашно посмотрев вниз. Там его ждали несколько этажей свободного падения будто бы в пустоту из-за ночной темноты, но Туан ведь знал, что все закончится не так легко. Пару лет назад соседка, оступившись, упала вниз. От смерти ее спасло только то, что падение замедлила эта самая лестница — женщина успела уцепиться за поручень, что и позволило ей выжить. Марк знал, что он не будет столь же удачлив.              Однако Туан знал, что его время еще не пришло.              Он осторожно спустился вниз, влез в комнату через открытое окно и подсоединил ноутбук к зарядному устройству. Марк лег в кровать, забрался под одеяло и закрыл глаза. Ему снились разные сны, но в основном он видел в своих ночных грезах школу-интернат, конюшню и одноклассников. Все они горели в огне.                     

***

      

      Амстердам, 30 июня              Марк сидел с закрытыми глазами, втягивая носом запах свежей выпечки. Он знал, что не будет скучать по ней, но что-то навязчиво не давало ему расслабиться и забыть о том, что трупы не нуждаются в еде. Туан подозревал, что в своем желании покончить с жизнью иногда бывал слишком категоричен. После окончания школы его ждало будущее, лишенное издевательств, но кто мог поручиться, что все станет лучше, а не хуже? Взрослая жизнь, как это часто бывает, проявляет себя как худший период жизни в целом. В детстве ты страдаешь из-за недалеких ровесников, в старости — от болезней и ощущения собственной ненужности, но этот адский отрезок времени между этими этапами хуже всего остального.              Туан благодарно улыбнулся, когда пекарь протянул ему бумажный пакет с заказанными пирожными. Марк услышал, как пластиковый контейнер внутри издал жалобный писк, когда парень прижал его к себе, чтобы беспрепятственно достать деньги из внутреннего кармана ветровки. Сегодня Амстердам был полон ветра и уныния. Марк желал поскорее оказаться дома и взяться за недочитанную главу «Атланта».              «Впервые в истории «Риарден Стил» произошел провал» — это то, что ощущал Туан ежедневно. В его жизни каждый день происходил какой-то провал. К сожалению, Марк банально опускал подробности о том, что провал Генри Риардена был в том, что металл впервые не был доставлен согласно заказу, а вовсе не в том, что вся его жизнь просто катилась к чертям. С другой стороны, «Риарден Стил» была всей его жизнью. Возможно, провал и впрямь был вселенских масштабов.              Иногда Марк ощущал себя Франсиско Д`Анкония, который знал какую-то страшную тайну и не собирался ее раскрывать, прикидываясь плейбоем. Последним Туан точно не был, но вот его мучители частенько замечали, что Марк смотрит так, будто ему известен секрет сотворения мира. А он ему и правда был известен отчасти, потому что он читал «Потерянный горизонт» Хилтона. Мир точно не был местом под названием Шангри-Ла, но было в нем что-то райское. Однако это не останавливало Туана от желания покинуть его.              Чаще всего Марк желал стать героем абсолютно любой книги и прожить чужую жизнь, какой бы отвратительной она ни была.              Туан вернулся домой, достал из пакета контейнер с пирожными и поставил его на стол. Мать суетилась на кухне, готовясь к приходу гостей. Марк знал, что его заставят составить компанию младшей дочери пары, которая наведается к ним через пару часов. Алана была одного года рождения с Туаном, однако блистала ярким лоском, дорогими стразами Сваровски и не знала, что это австрийская компания. По факту, ей не было до этого никакого дела. Алана не была совсем уж глупа — вообще-то она получала в школе отличные оценки. Однако в литературе по программе она видела лишь то, что должна была видеть, согласно мнению преподавателя.              Марк поднялся к себе, взял с тумбочки «Атланта» и прошмыгнул на балкон родительской спальни, удобно устроившись там в большом кресле-мешке. О стекло ударялись крупные дождевые капли, и Туан не сразу продолжил чтение нашумевшего романа. «Есть что-то нравственное в разумном эгоизме», — подумал Марк, глядя на следы чем-то обиженной природы.              Туан краснел каждый раз, когда на страницах книги давала о себе знать бесконечная страсть Дагни Таггерт как женщины, а не как управляющей огромной компанией. Но проблема была вовсе не в том, что она была женщиной — проблема была в том, что она возбуждала Хэнка Риардена, Франсиско Д`Анкония и всех остальных мужчин. Марк долго отрицал это, но в итоге все равно признал: если бы у него был выбор, он бы провел одну-единственную ночь с кем-то из персонажей мужского пола, нежели всю жизнь с Дагни Таггерт.              Марку ничего не было известно о сексе. Точнее, он отлично знал теорию, как и любой современный подросток, имеющий доступ к интернету, но на практике оставался девственником. У него было лишь одно увлечение, но оно подозрительно напоминало Туану о стокгольмском синдроме и потому долго не давало покоя. Один из его мучителей-одноклассников был слишком уж красив, а Марку было четырнадцать, он был по-своему наивен и тогда еще верил в человечность. К счастью, признаться в своих чувствах он так и не успел: издевательства подоспели вовремя и спасли его от такой глупости.              Чувства, чувства, чувства…              Марк ненавидел свою способность испытывать эмоции.              Туан успел прочитать две главы, прежде чем мать настоятельно попросила его спуститься и поприветствовать гостей. Алана кокетливо улыбнулась Марку, и парень сделал комплимент ее платью. К счастью, никто не знал, что Туан репетировал эту фразу. К сожалению, девушка была в блузке и брюках. Туан спешно извинился за свой промах, из-за чего тут же получил порцию смущающих его слов о том, что мальчик, должно быть, изрядно взволнован присутствием такой красивой девушки в его доме. Алана в ответ на оплошность обворожительно улыбнулась и похлопала Марка по плечу.              Туан молчал на протяжении всего ужина, потому что ни одна из обговариваемых тем не была ему интересна. Едва ли кто-то захотел бы обсудить с ним философскую прозу и произведения Уильяма Голдинга. Алана несколько раз безуспешно пыталась втянуть его в разговор, спрашивая о школе, но это последняя тема, которую Марк хотел бы обсуждать по вполне понятным причинам. За час до окончания ужина Туан сослался на головную боль и жар, попросив разрешения подняться к себе и предварительно рассыпавшись в извинениях перед Аланой и ее родителями. Те подивились такой вежливости, а родители самого Марка, казалось, успешно сумели скрыть легкое негодование, но по итогу мать нежно улыбнулась и отправила сына наверх, а сама принесла ему жаропонижающее и обезболивающее через несколько минут.              Туан лежал на кровати, укутавшись в одеяло, и ждал, когда гости уйдут, а родители, прибравшись, отправятся к себе. Настенные часы привычно тикали, отмеряя минуты. Марк же чувствовал, как его собственное время утекает сквозь пальцы слишком быстро.              Когда все в доме затихли, Марк достал из-под кровати свой ноутбук. На улице шел дождь, поэтому он не мог пойти на крышу этой ночью. Приходилось тихо жать на клавиши, чтобы не разбудить родителей.              Туан смотрел на висящую на дверце шкафа школьную форму, привезенную отцом из химчистки. Даже сквозь плотный целлофановый чехол Марк видел ненавистную эмблему, вышитую на пиджаке. Глядя на форму, Туан закипал все сильнее, писал яростнее и с куда большей страстью, чем до этого. Слова вылетали из-под его пальцев с такой скоростью, что он не замечал собственных опечаток.              «Джексон обернулся», — написал Марк, думая о персонаже из произведения Айрис Мердок. Однако Джексон Туана был совершенно иным, нежели тот, о котором можно было прочитать в «Дилемме Джексона». Марк никогда не встречал людей с таким именем, поэтому выбор его для главного героя стал очевиден. Были еще тысячи и тысячи других имен, но почему-то именно это приглянулось ему больше остальных. Туан пообещал себе присмотреться поближе к самому первому Джексону, которого он встретит, если это произойдет до того, как он допишет книгу и сведет счеты с жизнью.              Марк еще не решил, каким способом он покончит с собой. Он сразу отмел вариант с повешением и повреждением вен — Туан не хотел заставлять мать страдать еще и от того, что она увидит его труп в ужасном состоянии. Снотворное представлялось самым лучшим вариантом.              Кстати, Джексон Марка был убийцей.              

***

      

      Амстердам, 3 июля              Марк привычно отправился в книжный магазин. Девушка на кассе одарила его недолгим взглядом, кивнула в знак приветствия, а затем занялась своими делами. Туан быстро прошел мимо нее, двигаясь по давно изученной траектории: мимо бестселлеров, затем — фантастика, а прямо за ней — знакомый Туану укромный уголок между полками. Марк бросил на пол свой рюкзак, взял с полки с зарубежной классикой первую попавшуюся книгу и углубился в чтение. Плевать, что рассказы По он знал уже почти наизусть.              Атмосфера книжного магазина приятно окутывала Марка, заставляя его чувствовать себя в безопасности. Здесь он забывал обо всем, словно погружаясь под воду с головой.              «Вокруг нас находилось многое — и материальное и духовное, — что я не могу точно описать: тяжесть в атмосфере… ощущение удушья… тревога и, прежде всего, то ужасное состояние, которое испытывают нервные люди, когда чувства бодрствуют и живут, а силы разума почиют сном».              Марк поежился. По всегда отличался мрачностью атмосферы в своих произведениях, что здесь, в спасительном книжном магазине, вызывало леденящий душу контраст. Туан углубился в чтение, не заметив такую же раннюю пташку, как он сам, зашедшую в магазин. Он увидел его, лишь когда незнакомец случайно запнулся за ногу Марка. Туан поднял взгляд, встретившись с озадаченными глазами.              Оказалось, что незнакомца зовут Джексон.              Они поговорили об «Имени розы» Умберто Эко и о романтизме в работах По. Джексон не скрывал своего восхищения.              — Когда мне было шестнадцать, я читал комиксы, — заметил Ван, бездумно перелистывая страницы романа Эко. — И читал бы их сейчас, если бы мне однажды не встретилась библия американского студенчества.              — У Сэлинджера есть свои прелести, — согласился Марк, и Джексон возбужденно взвизгнул, чем вызвал непонимающий взгляд.              — Я от тебя просто в восторге, — признался Ван. — Впервые встречаю человека, который сразу распознал, что библия американского студенчества и есть книга Сэлинджера.              Марк лишь пожал плечами в ответ.              — Меня ждет экзамен по зарубежной литературе через два месяца, — вздохнул Джексон, захлопнув книгу. — А я чувствую себя так, словно всю жизнь читал одни лишь комиксы. Нет уверенности ни в одном произведении.              — В таких случаях помогает дискуссия, — предложил Марк, нервно теребя переплет томика с рассказами. — Хочешь обсудить что-то? Я прочитал много произведений из зарубежной классики.              — Я буду рад, — улыбнулся Джексон и встал, протягивая Туану руку. — Как насчет того, чтобы наведаться в ближайшее кафе и составить друг другу компанию за чашкой чая и разговором о повседневной жизни и проблемах американцев?              

***

      

      Марк заказал чашку черничного чая, пока Джексон ходил за кофе в Старбакс. Вернулся он быстро и был будто бы запыхавшимся от бега. Туан оставил это без внимания, предпочтя не вмешиваться в чужие привычки и убеждения.              — Итак, Сэлинджер, — произнес Джексон и сделал глоток, тут же выругавшись из-за того, что горячий кофе обжег язык. — Самый большой затворник из всех известных мне затворников.              — Отвержение конформистского наследия и потребительского образа жизни, — добавил Марк, размешивая сахар в чашке. — Холден Колфилд как маячок, оповещающий о разладе желаемого и действительного в обществе.              — Фальшивый мир взрослых, — горько усмехнулся Джексон и снял крышку со стакана с кофе. Запах орехового капучино окутал обоих парней и навязчиво осел на языке, добавляя черничному чаю своеобразную изюминку. Туан внимательно посмотрел на отчего-то погрустневшего Вана. В голове Марка лихорадочно заработал механизм, отмечающий все мелочи присущего Джексону поведения. Ван так сильно походил на главного героя книги Туана, что это навевало на определенные мысли. «Судьба ли…» — подумал Марк и тут же одернул себя за подобную нелепость. Туан не верил в судьбу. На самом деле, реальной он считал только одну вещь — смерть.              — Холден мне особенно близок, — пожал плечами Марк, поставив свою чашку на блюдце. — Мы одного возраста и сходимся во мнениях.              — Тоже не принимаешь взрослый мир? — спросил Джексон, не сводя с Туана заинтересованного взгляда.              — Не настолько — Холден все же более истеричен в своем неприятии, — Марк замолк на несколько секунд, подбирая слова. — Однако фальшь школы, расчет и корысть, управляющие поведением взрослых, вызывают у меня вполне определенные ощущения.              — Я совсем не чувствую себя взрослым, — заметил Ван, ложкой собирая пенку с кофе. — Хотя мне уже двадцать два.              Марк побледнел. Его герой был того же возраста. «Совпадение, просто совпадение», — убеждал себя Туан, наблюдая за четкими движениями чужих пальцев, держащих ложку. Джексон вдруг весело улыбнулся и отодвинул от себя стакан.              — Тебе не кажется, что дзен-буддизм в работах Сэлинджера слишком явен?              — Что ж, его до сих пор обвиняют в приверженности восточным религиям, — ответил Марк, допивая остывший чай. — Однако находятся и те, кто считают, что он привнес что-то новое в литературу.              — Это философский вопрос, а с философией я никогда не был особенно дружен, несмотря на почти симбиоз ее с литературой, — с досадой произнес Джексон, подперев рукой подбородок.              — Понимание философии заключается в том, чтобы смотреть на вещи шире, чем мы привыкли, — уточнил Марк и невольно повторил жест Джексона, уперевшись локтем в стол. Они молча смотрели друг на друга, пока официантка не нарушила их идиллию, спросив, не хотят ли они заказать что-нибудь еще. Марк отрицательно качнул головой, и Ван отослал девушку с милой улыбкой, протянув ей меню.              — И все же бунт Холдена так остался лишь бунтом, — нарушил тишину Джексон. — Малышка Фиби вызвала во мне довольно противоречивые чувства.              — А у меня — Салли, — сказал Марк, откинувшись на спинку стула. Ван был совершенным незнакомцем, но Туан почему-то чувствовал себя в его компании достаточно комфортно, чего раньше никогда не наблюдалось. Даже хорошие знакомые вызывали у Марка желание сбежать и закрыться где-нибудь с книгой в руках или хотя бы абсолютной тишиной, но Джексон, поразительно похожий на книжного персонажа Туана, вызывал лишь один вопрос: убийца ли? Впрочем, это казалось настолько глупым, что парень упрятал предположение глубоко в себя.              — Где ты учишься? — поинтересовался Ван, разрезая ножом кусок малинового кекса.              — Эрде, — мрачно ответил Марк, опустив глаза в пол. Джексон рассеянно посмотрел на Туана, не ожидав услышать такую горечь в чужом голосе. Каждый среднестатистический школьник мечтал учиться в Эрде — сам Ван когда-то грезил об этом учебном заведении, но его родители не могли себе позволить подобное. Поэтому Джексон закончил обычную школу, обычный университет и собирался наконец-таки позволить себе небольшую роскошь в том, что касается образования — его ждал университет Комплутенсе, стипендиальная комиссия которого, поразившись успехам Вана в программе бакалавриата, согласилась дать парню стипендию, которая покроет восемьдесят процентов расходов на обучение. Условием была лишь успешная сдача экзамена по зарубежной литературе.              — Слышал, что это отличная школа, — прокомментировал Джексон, не сводя с нового знакомого заинтересованного взгляда.              — Ну, образование там и правда прекрасное, — уклончиво ответил Марк, но Ван уловил в его голосе нотки чего-то, что пока никак не мог описать или объяснить.              — А все остальное? — вкрадчиво спросил Джексон, и Туан сконфузился от вопроса. Он нервно потянулся к стакану с водой, но Ван, поняв, что ходит по слишком тонкому льду, вскинул ладонь в примирительном жесте и добавил: — Ты можешь не отвечать. Давай вернемся к нашему разговору о высоком. Общение с тобой вызывает у меня неподдельный интерес.              Пальцы Марка сомкнулись вокруг стакана. Он сделал несколько мелких глотков и задумчиво посмотрел на Вана.              — Айрис Мёрдок? — тихо спросил Туан, и Джексон тепло улыбнулся.              — Айрис Мёрдок, — ответил он и достал из своего рюкзака «Дилемму Джексона», положив ее на стол.                                   Труд Марка рос, как и увеличивались количественно и по продолжительности встречи подростка с новым другом. Он говорил родителям, что встречается с одноклассниками, а сам сломя голову бежал либо в кафе, либо в книжный магазин или библиотеку. Джексон никогда не заговаривал о его возрасте, в отличие от Маргрете, которая при каждом удобном случае старалась указать, что Марк еще слишком юн, чтобы разбираться в некоторых вещах. Вообще-то Туан мог разобраться в чем угодно, если это вызывало интерес. Сейчас он изо всех сил пытался разобраться в Джексоне, но люди были для Марка слишком сложными субъектами − по крайней мере те, которые состояли из плоти и крови. Бумажно-чернильные персонажи его любимых книг оказались куда более легкими для понимания, нежели Ван, который мог внезапно засмеяться в ходе разговора, если вспоминал какую-то глупую шутку. Однако Марк не мог не улыбаться.              — Жан Марсель Брюллер, — загадочно произнес Туан, подойдя к одиноко сидевшему за столиком Джексону. Ван улыбнулся ему, и Марк сел напротив, небрежно бросив рюкзак на соседний стул. В руке он держал стопку листов А4, повернутых к старшему чистой стороной.              — Это ведь… Веркор? — с сомнением пробормотал Джексон и нахмурился. Марк усмехнулся и пододвинул к парню распечатанный текст повести «Молчание моря».              — Résistance, — тихо сказал Туан, выжидающе посмотрев на Вана. В глазах Джексона засветился интерес, и он перевел:              — Сопротивление. Пожалуй, на этом мои знания французского заканчиваются.              — Le Silence de la mer, — произнес Марк с едва заметным акцентом.              — Окей, преклоняюсь перед твоим знанием французского, — фыркнул Джексон, резко подавшись вперед. Марк замер от неожиданности, широко раскрыв глаза. Лицо Вана было слишком близко, Туан мог даже рассмотреть границу между черным зрачком и темно-карей радужкой. — По-испански тоже говоришь? — Марк отрицательно покачал головой. — Quiero besar tus labios, в таком случае.              Туан никогда не учил испанский. Ван, заметив замешательство на лице Марка, ухмыльнулся и сел на место, не без удовольствия рассматривая смутившегося школьника, у которого даже щеки покраснели.              — Что это значит? — тихо спросил Марк, подперев подбородок согнутой в локте рукой. Прохладные пальцы плохо охлаждали вспыхнувшие щеки, однако так Туан чувствовал себя увереннее.              — Чтобы узнать значение, тебе придется выучить испанский, — хмыкнул Джексон и перевернул первую страницу. — Что ж, я уважаю всех, кто нашел в себе мужество писать и публиковать подобное в оккупированном немцами Париже — да и в любых других городах — однако то, что я слышал об этой книге, вызывает у меня странные ощущения.              — Символом Французского сопротивления стало молчание Андре и его племянницы Жанны, направленное на немецкого офицера Вернера Фон Эбреннака. Так они выразили протест. Вернер мечтал о братстве между немцами и французами, однако не сразу понял, что немецкая армия была создана не для того, чтобы нести мир, а чтобы разрушать и уничтожать.              У Марка горели глаза, напряженный монолог сопровождался жестами. Один раз Туан чуть не снес рукой стакан, однако Джексон успел спасти его от падения, чего школьник даже не заметил — так он был увлечен. Ван завороженно смотрел на Марка, утопая в глубине его голоса, в ярких глазах и в ауре восторга, окутавшей Туана.              Джексон был поражен тем, как много знал и понимал шестнадцатилетний парень. Глаза горели, однако были грустными, но Марк, очевидно, думал, что никто не замечал этого. А замечал ли он сам?..              Ван был геем, и он никогда этого не скрывал. Но еще он был достаточно адекватным, чтобы полностью осознавать тот факт, что Марк несовершеннолетний. Туан казался воображаемым другом, который мог поддержать разговор на любую интересную тему, потому что это именно ТЫ его выдумал, и только ТЫ можешь решать, каким он будет. Проблема была в том, что Марк идеально вписывался в любимый типаж Джексона. Даже не так — он стал этим типажом.              Ван прослушал все, что Туан говорил о душевных терзаниях Вернера, и вновь включился в разговор только тогда, когда Марк закончил:              — Вернер решил покинуть Париж и перевестись на Восточный фронт.              — У меня к тебе предложение, — сказал Джексон, и Марк, все еще утопающий в военной прозе, непонимающе посмотрел на него. — Давай проведем этот день, не обсуждая литературу, которую я должен знать к экзамену.              — Но… что же мы будем делать? — с сомнением спросил Туан, спрятав пальцы в рукавах своего свитера. Джексон приметил эту привычку Марка еще во время их первой встречи. Вне зависимости от погоды, Туан носил свитера с длинными рукавами, они отличались лишь по ткани: в теплую погоду на нем был трикотаж, а в холодную — кашемир.              — Идем, — Джексон резко встал и взял Марка за запястье, заставляя подняться. Второй рукой Ван схватил его рюкзак и закинул себе на плечо. — Я знаю, как тебя развлечь.              Марку ничего не оставалось, кроме как послушно пойти следом за старшим. Однако, будучи честным с самим собой, Туан где-то внутри признал, что он и не хотел сопротивляться.                     

***

      

      

      

Нужно любить — любить как можно больше, ибо в любви и заключается подлинная сила, и кто много любит, тот делает много и способен на многое, и что делается с любовью, то делается хорошо.

Винсент Ван Гог Из письма к брату Тео Амстердам, 3 апреля 1878

      Джексон привел Марка к отдаленному озеру в Вонделпарке, затянутому ряской.              — Здесь недалеко музей Ван Гога, — сбивчиво пробормотал Ван, усадив Туана на ближайшую скамейку. Он по-прежнему держал его за руку, но теперь их пальцы переплелись, и, удивительно, но Марк не чувствовал дискомфорта. Ладонь Джексона была гладкой и теплой, и в нее идеально помещались хрупкие тонкие пальцы самого Туана.              — Я обожаю его картины, — добавил Джексон и свободной рукой достал из кармана телефон, нажимая на кнопку блокировки. Сегодня на заставке была «Ваза с розами», и Ван готов был взвыть, когда, показав экран Марку, услышал его едва слышный шепот:              — «Ваза с розами».              Джексон шумно выдохнул, а Марк опустил голову.              — Ты любишь Ван Гога, читал почти все мои любимые произведения, твои прикосновения не вызывают дискомфорта, и ты еще до нашей встречи стал главным героем моей собственной книги. — Туан осторожно вытащил свои пальцы из цепкой руки Вана. — Через неделю у тебя экзамен, а через полторы начинается новый учебный год. Могу я… принести тебе распечатку? Книга все равно никогда не выйдет в свет.              — Почему? — спросил Джексон, повернув голову к Марку. В профиль Туан казался еще красивее, а у Вана с первой встречи чесался язык сказать ему об этом.              — Потому что ее автор не задержится в мире надолго.              Сердце пропустило удар. Джексон часто заморгал и непонимающе уставился на Туана, но Марк даже не повернулся к нему.              — О чем ты говоришь? — сдавленно спросил Ван, хотя знал ответ заранее. Он в течение нескольких недель читал его в чужих глазах, слышал в тихом голосе и ответе на вопрос о том, какова изнутри школа Эрде.              — Ты понял меня, — отчеканил Марк и потянулся к лямке своего рюкзака, однако Джексон перехватил его руку.              Туан не знал, зачем он признался Вану в желании покончить с собой. Очевидно, какая-то его часть отчаянно хотела задержаться в этом мире, изучить если не все, то хотя бы большинство его граней. Марк неумолимо желал изучить Джексона, его личные грани, черты его характера, потаенные желания. Однако он даже не догадывался, что сам был тем самым желанием.              — Есть множество вещей, ради которых стоит жить, Марк, — сказал Джексон, по-прежнему удерживая Туана за руку и не позволяя ему уйти. — Над тобой издеваются в школе? Или, может, дома? Что могло случиться в жизни шестнадцатилетнего подростка, зародившее в нем желание свести счеты с жизнью? — Ван взял Туана за плечи и развернул его к себе лицом.              И Марк рассказал, а слезы по щекам катились градом. Джексон оказался тем самым якорем, который предназначен был для того, чтобы удержать Туана в этом мире. Марк не верил в судьбу, совпадения и прочую подобную ересь — казалось, его единственной верой была смерть.              Смерть — самая реальная вещь в мире, часто говорил Туан сам себе. Нет ничего реальнее смерти, обездвиженного холодного тела, остановившегося сердца и умершего мозга. Нет ничего реальнее момента, когда ты в последний раз закрываешь глаза, ускользая в темноту и беспамятство.              Марк прижимался к Джексону, хватаясь за него, как за спасательный круг. Его душа отчаянно звала на помощь, беззвучный S.O.S. рвался из груди, превращаясь в неконтролируемый поток слез.              Ван был в замешательстве. Он не знал, что ему делать с ревущим подростком в его руках, не знал, как успокоить его и утешить. Джексон никогда не был ни жертвой, ни мучителем.              — Ван Гог писал письма своему брату, — прошептал Ван на ухо Туану, прижимаясь щекой к его мокрому от слез лицу. — В одном из них он написал, что нужно любить. — Марк начал затихать в чужих объятиях. — Любить как можно больше…              — …Ибо в любви и заключается подлинная сила, и кто много любит, тот делает много и способен на многое, и что делается с любовью, то делается хорошо, — глухо закончил Туан, уткнувшись носом в плечо Джексона. — Но контекст не подразумевал подобной…              — Неважно, — прервал Ван, обхватив ладонями лицо Марка. — Школа не будет длиться вечно. Это твой последний год в ней. — Джексон погладил Туана по спутавшимся волосам. — Ты любишь читать, любишь писать. Делай это в угоду самому себе. Делай это не для того, чтобы оставить после себя след. Но не делай того, что может разрушить тебя самого. Смерть не самая реальная вещь в мире, Марк. Есть кое-что куда более реальное.              — Что? — тихо спросил Туан, хотя глубоко внутри уже знал ответ.              — Любовь.                     

***

      

      

      Джексон жил в светлой квартире с панорамными окнами, сквозь которые пробивался яркий солнечный свет. Но Ван задернул шторы, когда они оба оказались внутри, чтобы лучи не слепили глаза. Квартира погрузилась в полумрак.              Марк шумно выдохнул, ступая за порог спальни. Комната поразительно напоминала его собственную: всюду были книги, распечатанные на принтере картины Ван Гога и клетчатые листы с выписанными от руки цитатами. Здесь Туан чувствовал себя как дома, тогда как Джексон оказался его родственной душой шестью годами старше.              — Твоя комната так сильно похожа на мою… — пробормотал Туан, касаясь книжных обложек, обводя тиснения подушечками пальцев и втягивая носом едва ощутимый запах типографии. Некоторые книги были совсем новыми.              — Если ты хочешь, я оставлю тебе ключи, — предложил Джексон, подходя ближе и останавливаясь у Марка за спиной. Туан чувствовал его присутствие совсем рядом и хотел сделать бездумных полшага назад, но Ван опередил его. Он коснулся плеча Марка, медленно развернув парня к себе лицом. — Пусть у тебя будет место, в котором ты сможешь спрятаться, когда приедешь на каникулы.              Марк не стал дослушивать. Он приподнялся на носках, касаясь губ Джексона своими. Это было быстро, неумело. Ван отстранил Туана от себя.              — Я не собираюсь пользоваться твоим состоянием сейчас, — устало сказал Джексон.              — Разве я похож на того, кто станет упрекать тебя после? — спросил Марк, глядя на Вана снизу вверх и пальцами цепляясь за рукава собственного свитера. — Все, что делается с любовью, делается хорошо. Ты сказал, что любовь куда более реальна, чем смерть. Так покажи мне ее… даже если она будет одноразовой.              У Джексона не было ни единого сомнения в том, что Марк был девственником.              — Послушай… Твой первый раз должен быть с тем, кого ты любишь, чтобы не было сомнений и сожалений.              — Их не будет, Джексон, — сбивчиво ответил Марк, посмотрев Вану в глаза. И тогда Джексон увидел ее — любовь во взгляде. Детскую, наивную, первую.              Джексон не сказал ничего, однако его ответом послужил поцелуй, в который он утянул Туана, погружая его в темный омут порока, в который тот, казалось, и сам был рад упасть. Ван не был настойчив, давая Марку возможность прекратить все в любой момент, однако Туан не собирался останавливаться.              Ван обвел пальцами изящный изгиб спины, обнял за талию и притянул Марка к своему телу. Туан случайно укусил его за нижнюю губу, но Джексон даже не дал ему отстраниться для извинений. В тишине комнаты шорох одежды, звук сливающихся в поцелуе губ и скользящих по телу рук слышались слишком отчетливо.               Джексон медленно опустил руки на ягодицы Марка, ожидая сопротивления, но Туан даже не шелохнулся, позволяя Вану трогать и целовать себя там, где тому хотелось. Он желал почувствовать на себе эту хваленую реальность.              Ван подтолкнул Марка к кровати, помогая ему сесть. Туан взялся за края своего свитера, но Джексон перехватил его руки, переплетая их пальцы. Ван хотел раздеть Марка сам. Он разомкнул объятия, забрался пальцами под чужой свитер, огладил теплый плоский живот и потянул одежду вверх, вынуждая Туана поднять руки.              Джексон забрался на кровать, пододвигая Марка ближе и садясь между его раздвинутых ног. Он положил руки Туана на свою грудь, предлагая ему помочь с одеждой. Марк трясущимися пальцами взялся за пуговицы, медленно расстегивая одну за другой. Он думал, что у Вана лопнет терпение, но этого не произошло, и это еще больше укрепило уверенность Туана в том, что он не совершает ошибку, собираясь разделить с Джексоном свой первый секс.              От джинсов Ван избавился сам, а потом помог Туану сделать это. Марк лежал перед Джексоном абсолютно обнаженный, но не чувствовал ни капли смущения. Потому что так должно быть. Ван не смеялся над ним, не называл его странным, книжным червем и кучей других нелестных слов. Он восхищался его страстью к чтению и считал его замечательным. Идеальным.              Джексон навис сверху, упираясь локтями в матрас, и втянул Марка в неспешный поцелуй. Он опустил одну руку вниз, беря Туана под коленом и разводя шире его ноги.              — Будет больно поначалу, — предупредил Ван, нехотя приподнимаясь.              А Марку было почти все равно. Его кожа плавилась под поцелуями, стоны тонули в прикосновениях чужих губ. Джексон отвлекся от него на несколько секунд, и Туан облегченно выдохнул, когда вновь почувствовал на себе его руки и губы.              Инстинкт заставил Марка напрячься, когда он почувствовал холодные влажные пальцы между ягодиц. Джексон успокаивающе погладил его по бедру, и Туан ненадолго расслабился. Ван растягивал его медленно, желая сделать так, чтобы первый раз для Марка запомнился не болью, а удовольствием.              Однако избавить от нее полностью Ван не сумел. Марк застонал от боли, впиваясь пальцами в собственные ладони, когда Джексон стал входить в него. Ван замедлился, давая привыкнуть, и наклонился, позволяя Туану обнять его, вцепиться в плечи до полумесяцев на коже и выплеснуть всю боль в отчаянном поцелуе.              Марк привык, неловко приподнял бедра, насадившись сильнее, и глухо зашипел, однако стон от удовольствия сорвался с его губ быстрее, чем Джексон коснулся его члена. Ван толкнулся в него раз, другой, и Туан дугой выгнулся на кровати, одновременно наслаждаясь и страшась этих ощущений, до сего момента ему неизвестных.              Джексон отчего-то боялся выпустить его из своих объятий, ловя губами каждый стон Марка. Удовольствие распространилось по телу, находя свое начало и окончание в одном месте — внизу живота.              Джексон сорвался на бешеный темп, но Марк уже не чувствовал боли, утопая в страстных объятиях и несдержанных поцелуях. Ван замедлился, оттягивая свой оргазм, чтобы наслаждение Туана длилось дольше. Марк кончил первым, забрызгивая руку старшего и собственный живот, а Джексон пришел к финишу прямо за ним, не сумев — и не желая — сдержать громкого стона, давшего Туану понять, насколько Вану было хорошо с ним.              Джексон рухнул на кровать, сгреб Марка в охапку и прижал к себе, прикрыв глаза. Туан уткнулся лицом ему в грудь, чувствуя под ладонью ускоренное сердцебиение человека, только что позволившего ему познать вещь, более реальную, чем смерть.              Марк поднял голову и прошептал:              — Quiero besar tus labios. Я хочу поцеловать твои губы. Это единственная фраза, которую я знаю на испанском.              Джексон улыбнулся и позволил Марку поцеловать его.                                          Джексон Ван исчез из жизни Марка Туана так же внезапно, как и появился в ней. В конце августа он сдал на высший балл экзамен по зарубежной литературе и поступил в университет в Испании. Но Марк не жалел ни о чем: ни о поцелуях средь бела дня возле канала, ни о том, что родителям кто-то из знакомых донес, что видел, как их сын целовался с парнем на улице, ни о проведенных вместе часах, потраченных на ярые дискуссии о книгах, секс и прогулки по Вонделпарку. Он не жалел даже о том, что все это закончилось.              Стоило кому-то из одноклассников в новом учебном году рискнуть утопить в унитазе книги Марка, он направился прямиком к директору школы. Виновные получили строгий выговор и отстранение от занятий на две недели, что несомненно скажется на их выпускных баллах. Однако Марка они больше не трогали.              Через пять лет, когда Туан сидел в огромном книжном супермаркете на своей первой автограф-сессии, кто-то протянул ему его собственную книгу, на обложке которой небрежно была сделана до боли знакомая надпись на испанском. Марк медленно поднял голову, чувствуя пульсацию крови в висках.              — «Что делается с любовью, то делается хорошо» — прекрасное название, — прокомментировал Джексон, все еще держа книгу в протянутой руке. — Не могли бы вы подписать?              — Конечно, — спохватился Марк и оставил на обложке свою подпись, однако не спешил возвращать книгу назад и едва слышно добавил: — Quiero besar tus labios…              — Все еще? — удивленно спросил Ван.              — Все еще.