первая стадия — отрицание

Марку нехорошо. Нехорошо так, как бывает, когда пустота внутри становится слишком очевидной, и её уже невозможно игнорировать. Когда вместо неё проявляется что-то прожигающее, что может воспламениться от одной лишь искры, оставив после себя только горсть пепла. Ему нехорошо. Его тащит на дно с такой скоростью, что кожа неприятно саднит от того, что даже невозможно притормозить. И ведь прав же был, когда почувствовал приближающийся пиздец. Где-то внутри немного заныло, когда Джехён сказал, что уезжает в Штаты, оставляя неугомонного подростка наедине с собой. Марк не то чтобы одиночка, но и не то чтобы слишком зависим от лучшего друга, однако отъезд хёна никак не входил в его планы. Стало немного хуёвее, когда появились проблемы в школе в виде прогулов. Учителя не раз упрекали Марка, что тот выбрал неверный путь, что идет по накатанной, обрекая себя навечно лишиться звания лучшего ученика. А Марка заебало. Ему осточертело слышать ежедневные разговоры о том, в какой университет ему стоит поступать и чего он добьется потом, в каком-то неизвестном будущем. Ему это очень не нравилось. Но он понял, что вляпался конкретно, когда влюбился. Именно в этот момент всё пошло наперекосяк даже с его умением всё держать под контролем. Влюбился сильно, так, как не влюблялся никогда прежде. Дурацкие мурашки от одного только голоса, ужасное помутнение в голове, отдающее чем-то жгучим, стоит встать чуть ближе дозволенного рядом с объектом своего обожания. Чёртов Ли Донхёк. Как там говорят? Первая стадия — отрицание. Марк не верит до последнего, стучит ладонью по грудной клетке, когда этот вечно улыбающийся ублюдок проходит мимо. Его тошнит от одной только мысли заговорить с ним, но что-то не так. Где-то в районе солнечного сплетения перемешались два чувства, смесь которых объяснить практически невозможно. Странная нежность, не несущая в себе никакой прелести, заглушаемая тем, что зовут отчаянием. Ему хочется врезать Донхёку по его смазливому личику, да посильнее, когда тот берет неизменный йогурт в столовой, ярко улыбаясь. Просто потому что никто не должен так улыбаться, это слишком фальшиво и мерзко. А ещё Марку хочется удариться об парту головой, когда через пару месяцев его метаний учитель (которого, он, кстати, терпеть не может за его излишнюю болтовню и неспособность организовать класс) назначает Донхёка ему в напарники для проекта по социологии. Но он этого не делает, только молча пожимает плечами, делая вид, что так и надо. Внутри в эту секунду лишь мысленно расчленяет как учителя, так и Ли черт-бы-его-побрал Донхёка, который едва заметно, но хитро улыбается, словно обрадованный тем, что ему попался умный напарник и теперь можно ничего не делать. А у Марка от этой улыбки словно мир рушится и живот сводит. Он в тот же вечер приходит домой и нещадно бьет стену, до крови на костяшках, да так, чтобы боль физическая заглушила ту дрянь, что происходит в душе. Так нельзя, так не должно быть. И Ли с уверенностью может поклясться, что день, когда Донхёк заявляется к нему домой, бросая с порога невнятное «давай разберемся с этим побыстрее» — один из самых (нет, самый) странных в его жизни. Без возможности контролировать пелену в глазах, когда его взгляд встречается с вопросительным взглядом напарника, когда парень застревает где-то глубоко внутри себя. Обречённый на провал в попытках сказать что-то связное, когда это требуется. С дурацкими стараниями избегать обжигающих случайных касаний, от которых кожа горит ещё очень долго. Влюблённый по уши Марк Ли. — Слушай, я, конечно, понимаю, ты не особо заинтересован в этом проекте, но мне нужна хорошая оценка, так что давай без твоих зависаний, — тело Донхёка довольно сильно затекло от сидения на полу над разбросанными по всему периметру непонятными бумажками, и от такого желанного подтягивания парень издает протяжный сладостный стон, отчего, кажется, все внутренности Марка опускаются очень резко, а дыхание выбивает на раз. Это уже перебор. Щелчок тонких пальцев перед глазами выводит из очередного транса, и юноша уже в миллионный раз ругает себя за собственную расторопность, ведь так и спалиться недолго. Томный вздох с последующим тысячным «извини», и вот Донхёк уже непозволительно близко, настолько, что хочется кричать от отчаяния, потому что онемело все тело без возможности к отступлению. И этот немой крик отдаётся вроде бы неприятными вибрациями, однако мозг требовательно повторяет: «ещё». — Ты пиздецки странный. Знаешь об этом? Знает. Влюблённые люди не бывают нормальными. А еще он знает, что дурак абсолютный, раз собственноручно рушит свою жизнь. Трещина в идеальном существовании Марка Ли появилась ещё довольно давно, но теперь она поползла дальше, и только совсем слепой не понял бы, что вот-вот рухнет. Рухнет всё, что сначала строилось годами, а теперь разрушается почти до основания всего за несколько месяцев по собственной воле. Он знает, что в конце будет больно — кричит подсознание, но всё равно решается. Целует сидящего прямо перед ним Донхёка с таким вожделением, без капли стеснения, и это явно не походит на робкий первый поцелуй двух влюбленных. Грязь, но безмерное желание. Пути назад уже нет. Юноша ожидает чего угодно, даже хочет, чтобы ему дали пощечину и убежали из его дома, чтобы не было больше сомнений, чтобы все стало ясно и лишило этих чертовых метаний с мыслями «а вдруг?». В голове отдает гулом, в висках стучит, а противный внутренний голос с этим ёбаным инстинктом самосохранения уже который раз повторяет, что явно не стоило. Само нахождение рядом с Ли Донхёком — американские горки, и потому Марк лишь старается не думать о последствиях, когда на поцелуй ему отвечают, даже с не меньшей жадностью, отчего к голове подступает такой жар, что лишает всякого здравого смысла. Теперь уж точно некуда бежать. Марк аккуратно шепчет «люблю», что так резонирует с напором его действий. Боится спугнуть и потому не дышит. Он же знал, что будет больно. Чувствовал приближающийся пиздец. В эту самую секунду он не знает, что будет дальше, и знать не хочет. Там явно ничего хорошего. Парень не хочет слышать тихое «прости», это не то, что он ожидает после жаркого поцелуя. И зря он смотрит в глаза напротив, ведь в них лишь одно — пустота. Осознает, что лучше бы и дальше упивался своей ненавистью, с ней проще, она понимает. А осколки собрать уже и не пытается.