Echoes of waltz

      Маринетт дышала мыслью о поиске соулмейта. Это проявлялось во всём: загадочно-солнечной улыбке, звёздно-сверкающих глазах, в изгибах грациозных линий карандаша, увлекающих за собой. С самого детства девушка заворожённо вслушивалась в неспешные рассказы матери о родственных душах. И, грея ладони о большую кружку чая, мечтала о счастье со своим соулмейтом.       Когда встречаешь предначертанного судьбой, вы, только вы двое слышите ту особенную музыку, неповторимые переливы мелодий. Страшно было сказать, сколько Маринетт перебрала вариантов в воображении: от самых тяжеловесных хитов Джаггеда Стоуна до нежных перезвонов классической скрипки. Часами сидела над скетчбуком, представляя, каким может быть её соулмейт. Девушка прекрасно помнила, как мама говорила, что большинство обретает вторую половинку в пятнадцать лет. И с годами нетерпение и любопытство всё подогревались, она всё напряжённей вглядывалась в лица прохожих, зыбкие и нечёткие, всё ждала.       И сейчас Маринетт Дюпэн-Чэн пятнадцать, и она почти потеряла надежду найти свою родственную душу.       Девушка тоскливо оглянулась на темнеющее в окне небо, заплывшее густыми свинцовыми тучами, нависавшее над городом. Отчаяние душило холодными прикосновениями. Маринетт оглядела стену, завешанную сотнями зарисовок образов, приходивших к ней в сумасшедшем бреду, порыве, мимолётном и ярком. Рисунки переходили на сами стены, всё яростней линии, резче цвета. Безнадёжно мучительные, пронизывающие чувствами. Потолки когда-то наполненной радостью комнаты давили на Дюпэн-Чэн беспросветной тьмой. Она погрязла в ней, в тьме.       Только эти выплески эмоций на бумагу спасали Маринетт от нервного срыва.       Девушка, собрав вещи, спустилась вниз и, вытянув слабую улыбку на бледном лице, попрощалась с родителями до вечера. Том и Сабина понимающе взглянули друг на друга. Они видели увядающее состояние дочери, но ничего не могли поделать. Только сами родственные души могут найти друг друга. Это испытание Маринетт должна пройти в одиночку.       Она растянула губы в улыбке, увидев бегущую навстречу подругу. Та вмиг оказалась рядом и уже начала что-то бойко рассказывать, позволяя Маринетт утонуть в мягком уюте урагана слов.        — …новенький! Представляешь? Эй, Алья вызывает Маринетт, как слышно? — Сезер с приятным смешком пощёлкала пальцами перед лицом застывшей подруги.        — А? Я слушаю, да, — очнулась та.        — К нам завтра придёт новенький, — терпеливо повторила девушка. — Говорят, сын известного дизайнера, — многозначительный взгляд.       Тут глаза Альи закрыл ладонями подошедший сзади Нино и хитро подмигнул ухмыльнувшейся Маринетт.        — Решила променять меня на богатенького мальчика? — сокрушительно произнёс он с наигранной обидой.       «Обидчица» обернулась и без зазрений совести стукнула Ляифа по голове. Маринетт с долей умиления наблюдала за ними. Уже год как эти двое обрели свою родственную душу. Девушка помнила тот день, когда Алья, будучи новенькой, впервые вошла в класс, и Нино поражённо замер, что-то каркнув про новый хит года. И все трое до сих пор вспоминали те события, растворяясь в их розовом тепле ностальгии.       Проходившая мимо Хлоя Буржуа, завидев компанию, начала показным образом разглагольствовать о давней дружбе с Адрианом, собирающемся прийти в их класс. Дюпэн-Чэн не ответила, чем в который раз разозлила дочь мэра. Но в последнее время Маринетт казалось, что всё теряет и без того хрупкий смысл.       И день ото дня девушка, возвращаясь домой, поднималась наверх, вновь окидывая взглядом мрачную, гнетущую комнату с тягучей загустевшей атмосферой бездумной боли и тлеющей бумаги набросков.       А когда-то в ней было светло.       Когда-то была надежда.

***

      Пальцы неуверенно замирают над блестящей гладью клавиш. Адриан со вздохом отходит от рояля и невидящими глазами устремляет взор в глубину вязких дождевых туч. Ничто не нарушает буквально осязаемую тишину огромного дома Агрестов. Шёпот пустоты осторожно разносится по огромной зале с уходившими ввысь потолками.       Полгода со смерти матери. Шесть чёртовых месяцев непрерывных ветров. Ветров в душе. Чёрствых, судорожно холодящих, но уже привычных. Он ослепительно чётко помнил тихие вечера под абрикосовые закаты, туманно тёплые разговоры, огонёк в зелёных глазах — он помнил всё.       Дом и его обитатели умерли вслед за мадам Агрест. До сих пор вызывали омерзение приторные соболезнования, подчёркнуто вежливое сочувствие, ложные слёзы. Как, чёрт возьми, была противна эта фальшь.       И сейчас Адриану пятнадцать, и он боится найти своего соулмейта.       Боится до электрических разрядов по телу, до синих вспышек у ресниц. Потому что нет ничего хуже, чем обрести и потерять родственную душу. Это ломает людей. Как случилось с отцом. Но безумно хотелось и остро не хватало ощущения полноты души, трогательно-спокойной цельности. Агрест чувствовал себя бледной тенью прошлого, застрявшего в нем безвозвратно. И был навсегда пленником просторной, но безлюдной золотой клетки.       Адриан обернулся, бросив взгляд в сторону. Так странно — страшиться заветной музыки встречи соулмейта и тратить по пять часов в день на игру на рояле.       Всегда, садясь за инструмент, Агрест тонул в сумбуре ощущений. Пронзительные, красивые отзвуки уносили его за собой, заставляя закрывать глаза и отдаваться им без остатка. Так до одури волнительно, что в один прекрасный день узнаешь в одном из сыгранных тобой мотивов тот самый. Пальцы дрожат, дыхание перехватывает, мир бледнеет на фоне эмоций. Адриан ходил по тонкому лезвию между ненавистью и обожанием. Мелодии таяли сиреневой дымкой, отражаясь от зеркальных стен, и снова тишина завладевала помещением.       Тишина и он, он и тишина. И больше никого. Агрест старался не винить отца. Ведь тот уже сломан.       Послышался уверенный цокот каблуков, и парень очнулся. Натали. Всегда идеальная, подтянутая женщина вошла в залу и ровным голосом проговорила:        — Я хочу напомнить, что завтра, Адриан, ты отправишься в коллеж Франсуа-Дюпон…       Агрест подавил желание уронить себе что-нибудь на голову. Как он мог забыть! Смесь волнения, страха и любопытства, жажды свободы взрывала его изнутри. Завтра, завтра он выберется за пределы опостылевшего особняка.        — Д-да, Натали, я помню.        Та кивнула Адриану и застучала каблуками, оставляя его одного.       Завтра, завтра, завтра. Агрест посмотрел на серое небо и подумал, что сегодня ночью не уснёт. В коридорах вновь раздались блески мелодий.

***

      Алья увлечённо спорила с Нино, бурно жестикулируя и обеспокоенно оглядываясь на подругу, а Маринетт равнодушно смотрела по сторонам. Под глазами залегли тени, взгляд поблек, фигура ссутулилась. Она снова всю ночь рисовала. Рисовала, пока не занемели руки, пока не закружилась голова, пока рассудок не начал мутиться от запаха красок. Чтобы прожить ещё день.        — Да как ты мог!.. — выдернул из пучины мыслей голос Сезер. — Ты представляешь, Маринетт, он знаком с Адрианом и ничего не сказал! Вот подлец!       Дюпэн-Чэн несколько секунд вникала в суть, а потом улыбнулась. Да, уж что-что, а драматизировать подруга может.        — Тогда ты нас сразу же познакомишь, понял? И, может быть, я прощу тебя, грязный мерзавец, — и скрестила руки на груди, наблюдая за бессовестно хохочущим Ляифом.        — Хорошо-хорошо, я… О, а вот и он! Адриан! — Нино оживлённо махал вошедшему в двери светловолосому пареньку. Вокруг пошли шепотки — многие узнали знаменитую модель. Агрест поёжился от стольких взглядов. Увидев своего знакомого, он радостно ускорился и оказался в дружеских объятиях.       Маринетт смогла внимательнее рассмотреть парня. Копна подсвеченных солнцем светлых волос, атлетическое телосложение и…       И тут весь мир остановился.       В одно мгновение две пары глаз встретились. Адриан смотрел на темноволосую девушку со слепяще-голубыми глазами, она вглядывалась в его — зеленистые, яркие. И тут до их слуха донеслись едва слышимые, дрожащие всплески… той самой музыки. Сильнеющие, крепнущие с каждой секундой, они словно лишили возможности двигаться. Агрест и Дюпэн-Чэн молча смотрели друг на друга, не осознавая происходящего. Мелодия нежными, лучистыми нотами окутывала и проникала в самую глубь сердец, очищая и давая надежду.       И Маринетт казалось, что она видит всю душу Адриана: все разочарования, все несчастья, всё, что он скрывает от внешнего мира. Её охватило щемящее чувство, стойкое желание разделить боль на двоих.       Адриан в свою очередь видел всё-всё, что волновало Маринетт, её отчаяние, её мечты, разбитые и вновь собранные по осколкам. Он почувствовал, что теперь хочет всегда помогать ей оживать.       Девушка не сразу поняла, что по щекам текут слёзы. Под сверкающую музыку её притянуло к парню, и она, вздрагивая, вдохнула будто бы всю жизнь знакомый запах. Агрест обнял её и ощутил, как в носу нестерпимо защипало, как запекло в лёгких. И оба почувствовали долгожданную цельность, почувствовали, как тьма отступает.       Маринетт и Адриану пятнадцать, и они обрели своих соулмейтов.