Afalina

Удаляющийся шорох шагов, постепенно стихающий у двери ванной в дальней части соседней комнаты, является единственным звуком, разбавляющим тишину, пока не звучит: — Не пойдешь с ним? Она лишь отрицательно качает головой. К гладко выбритой щеке прижимается горячая ладонь, заставляя оторвать неподвижный взгляд от блеклой серости потолка. Черные стрелки толщиной в половину века, упрямо подчеркивающие миндалевидную форму глаз и сильно удлиненные к вискам, не потекли и не размазались. В отличие от помады, ярким пигментом впечатанной в кожу за контуром губ поцелуями. Болезненными и яростными. Обоюдными. — Коута… Вибрирующий шепот в темноте разжигает тлеющие угли в глубине расширенных зрачков. Учащенное дыхание — движение сухого воздуха в уголке рта. Май в разгаре. У Коуты сладковато-кислые губы. Как вкус ананаса и сливового вина, выпитого меньше часа назад. Пустая бутылка Umenishiki Umeshu так и осталась стоять на полу у котацу. Кто сделал последний глоток — уже и не вспомнить, но именно у нее где-то внутри назойливо нарастало и противно ныло тревожное предчувствие. С каждым маленьким глотком горечи, с каждой незначительной фразой или рассеянной улыбкой. Этот вечер чем-то отличался от прочих… И чем именно, Коута не понимает даже в эту секунду, целуя припухшие и саднящие губы Наору. Возможно, она причиняет ему боль, но, утоляя собственную жажду, лучше не думать о других. На судорожном вдохе Наору подхватывает ладонями длинные волосы, густой паутиной упавшие на его обнаженные плечи. Сжимает пальцы в черных прядях на затылке. — Коу… Жарко… — Ага, — легко соглашается она и снова прижимается к приоткрытым губам. Один поцелуй — глубокая нетерпеливая ласка, другой — ненавязчивое касание кончиком языка ровной кромки верхних зубов. После — прикусить и слегка потянуть за нижнюю губу, а потом — отпустить. Очередная дразнящая выходка, которую он, конечно, не заметит. Отстранившись, она задерживает задумчивый взгляд на расслабленном лице. Идеальная симметрия. Черты — как геометрия порока. Именно так и подумала Коута, увидев Наору в первый раз. Это была обычная смена в круглосуточном магазинчике у станции, унылая и ничем не отличающаяся от десятков таких же до нее. В динамиках под потолком приглушенно звучала нейтральная мелодия. Одна из тех привычных и постоянных, настолько приевшихся, что в какой-то неопределенный момент мозг просто перестает воспринимать ее как внешний раздражитель. Вот и Коуте уже стало казаться — она стоит в мертвой тишине. Ни единого звука вокруг. Ничего. Вакуум. Даже выкладываемый товар, словно потеряв всякий вес и фактуру, превратился в бесшумную вату. Ухватившись взглядом за антрацитовый лак на подпиленных утром ногтях идеальной формы, Коута вроде следила, а вроде и нет за монотонными движениями собственных рук. Тонкие запястья с выступающими косточками — словно с вставленными в них шарнирами — почему-то представлялись ей невероятно забавными. Пару раз она даже допустила рассеянную улыбку — редчайшее явление. На самом деле, по внутреннему убеждению Коуты смех не только вульгарно обнажает не всегда ровные и красивые зубы, но и делает человека невообразимо глупым в глазах окружающих. Поэтому максимум, на который были способны ее собственные губы при выражении любой эмоции из спектра радости или веселья, — это слегка растянуться. Бессонные сутки. Возможно, именно в них была причина рассеянных полуулыбок той ночи. Сигареты, кофе и банки с энергетиками уже перестали хоть как-то отражаться на непреодолимом желании лечь и закрыть глаза. Даже не обязательно лечь. Просто закрыть глаза. Но Коута боролось с собой как могла всеми силами и доступными способами, отчаянно не желая уступить или сдаться. Когда-то давно, еще в средней школе, в одном из журналов, которые регулярно покупал отец, ей попалась на глаза обширная статья о дельфинах, обитающих в Тихом океане, и в частности о том, каким образом они спят. Оказалось, эти млекопитающие никогда не находятся в бессознательном состоянии. Попеременно отключая то одно, то другое полушарие мозга, они восстанавливают силы и одновременно сохраняют контроль над телом и окружающей обстановкой. Информация не была шокирующей, но почему-то оставила неизгладимый след в памяти. Склонная к экспериментам и опытам над собой, Коута не смогла устоять перед соблазном и не попробовать овладеть полезными приемами сохранения частичного сознания во сне или же заставить мозг «уснуть» во время бодрствования. Только никакого научного подхода или каких-то детальных описаний подобных практик она не использовала. Просто решила не спать столько, сколько выдержит организм, основываясь на достаточно смутных представлениях о самом процессе перехода из полного сознания к частичному бессознательному. Почему-то она твердо полагала, что мозг сам сможет переключиться из одного режима в другой. В итоге, за несколько лет практики и экспериментов единственное, чего с легкостью теперь удавалось добиться, добровольно лишаясь сна, — это погружаться в состояние необъяснимой плавучей заторможенности. Той самой, что постепенно размывает, но так и не сливает воедино грань между сном и реальностью. Это само по себе очень напоминало приход от травки, которую Коута покуривала в гараже нового приятеля, когда только приехала из родного Эсаси. Гараж был темный, грязный, и там ужасно воняло старыми промасленными тряпками… Прошло уже достаточно времени с тех пор, но ей до сих пор иногда кажется — рядом снова этот запах: в смятых простынях на постели, в душе под едва теплыми струями воды, в маленькой полутемной кофейне за углом, а иногда вовсе на ее собственной коже. Так же случилось и той ночью. Аккуратно раскладывая пачки с ежедневками в полном звуковом вакууме, в какой-то момент Коута сделала слишком глубокий вдох — и ноздри вдруг знакомо защекотало. Откуда-то из глубины торгового зала тревожно и отчетливо потянуло чем-то маслянисто-затхлым, с кисловатым медным подтоном. И как-то сами собой сжались пальцы. Слишком сильно — антрацитовые ногти едва не пробили картон коробочки, которую она держала в руках. Медленно подняв взгляд, через полусферическое обзорное зеркало в углу зала Коута сначала увидела плавно открывающуюся дверь магазина, а после услышала пиликанье. Мелодичное. Громкое. Внезапное. Система ночного оповещения на входе. И именно этот звук, заставив коротко моргнуть, снял реальность с покадрового воспроизведения. В ту же секунду со всех сторон на нее одновременно обрушилась оглушительная волна звуков: фоновая музыка из динамика, сонный хриплый голос Фукудзимы, поприветствовавшего из-за кассы одинокого покупателя в мёртвый сезон с трех ночи до четырех тридцати утра, шорох падающих с полки упаковок средств для женской гигиены, которые были разложены минуту назад, и ритмичный стук чужих подошв по гладкому полу. Присев на корточки, чтобы собрать рассыпавшийся товар, Коута почему-то чутко прислушивалась именно к этому приближающемуся звуку шагов за спиной, а когда он оборвался совсем рядом — она не обернулась. Только перекатила на языке мятный шарик жевательной резинки. Маслянисто-затхлый запах тревоги стал невыносим. — Что? Тонкая прядь волос, зажатая между длинными указательным и средним пальцами, натягивается подобно струне. Коута недовольно дергает головой, и Наору отпускает ее, чтобы, перевернувшись на живот, дотянуться до собственных черных джинсов, брошенных на пол у матраса. Достает пачку любимых тонких сигарет, вкус которых совсем не понравился Коуте. У него такая светлая и гладкая кожа… С самого начала Наору просил об одном — не оставлять никаких следов. Впрочем, это было излишним. Рё никогда не сделал бы с ним подобного, а она… Ей тоже была ни к чему такая откровенная демонстрация собственнических чувств, хотя иногда и хотелось сильнее сжать губами эту тонкую, пахнущую чем-то горьковато-сладким кожу. Оторвав взгляд от проступивших очертаний лопаток, Коута падает на спину и закрывает глаза. Медленно втягивает в себя пульсирующий зноем воздух. Рядом чиркает зажигалка. — Господи, — шепчет она, прижимая ладонь ко лбу, — сдохнуть можно. Капля пота, скользнувшая по виску, мгновенно исчезает в волосах. Духота убивает. Даже ночь не приносит облегчения. Плеск воды в душевой — дразнящий соблазн, от которого Коута пока готова отказаться. Она вообще умеет усмирять собственные желания. Правда иногда им удается взять реванш, чтобы хорошенько отыграться. И, кстати, в последнее время это происходит слишком часто. Но… Никаких сожалений. Никаких извинений. В этом нет смысла. Можно сколько угодно давать бесполезные обещания и клясться — ничего не изменится. Просто все повторится снова. И у Коуты даже нет желания оправдываться за свою тягу к безрассудным поступкам и странным на взгляд многих, но вполне обычным для нее самой вещам. Она так живет. Ей это нравится. Нравится испытывать сильные эмоции, ходить по краю, балансировать на грани и толкать в спину других. — Был сегодня в клубе? У нее осипший голос. — Нет. — Почему? Ты вроде собирался пойти. — Не получилось. Может быть, завтра… Неопределенность и несвойственное сомнение в голосе заставляют повернуть голову. Кончик тлеющий сигареты — алая точка на фоне провала стены. Сцепив пальцы в замок, Коута вытягивает руки вверх над обнаженной грудью, наличие которой в таком положении кто-то мог бы и вовсе не заметить. Прищурившись, мысленно чертит диагональ от запястий к противоположному углу комнаты. — Передумал? — Не знаю, — медленно произносит Наору, стряхивая пепел в стоящую на полу пепельницу. — Мне не нравится, как он на меня смотрит. Опустив руки, Коута механическим движением подцепляет большими пальцами узкую резинку трусиков под пупком. Раньше здесь — прямо по центру — был совершенно нелепый атласный бантик, от которого она решительно избавилась, едва придя с обновкой домой. Одно движение канцелярским ножом — и белье глубокого винного цвета стало совершенным в глазах Коуты. — В смысле? Как он смотрит на тебя? Наору затягивается. Его неподвижный взгляд направлен на темную ткань, разделяющую комнаты. — С презрением. Так же, как и на всех остальных. Словно вокруг одна грязь. — Надменный ублюдок? — Может быть… — Не понимаю. Зачем он тебе? Неужели такой красавчик, что мимо не пройти? — Дело не во внешности. На самом деле, это даже не мой типаж. Просто… Я хочу его. Коута кусает губы. Рассеянно гладит подушечками пальцев плоский живот, стараясь не замечать назойливый привкус маслянисто-затхлого запаха, глухой коркой налипший на язык. С трудом, словно прожевывая слова, она медленно спрашивает: — Так же, как было с Рё? — Сильнее, — звучит убежденно. — Намного сильнее. И я сам не понимаю почему.? — Мазохист, — вздыхает Коута и садится на постели. — Ты долбанный мазохист. Таскаться в этот гребанный клуб месяц кряду… Трахнул бы его уже и успокоился. Не думаю, что этот хрен откажется тебя поиметь. Даже Рё не устоял. Хотя я очень сомневалась, сможет ли он. Это правда. Она не была уверена и на этот раз слишком много думала, прежде чем сделать решительный шаг. Вся холодность, отстраненность и механика окончательно растворились в желании, страсти и напряжении. Это было невозможно пропустить и не заметить. Коута всегда чутко улавливает момент, когда именно внутренние границы дозволенного, постепенно истончающиеся, наконец превращаются в нечто призрачное и забытое, обнажая истинные чувства. Животные позывы. Инстинкты. Страсть. Липкая и тягучая, как мед, стекающий пряной сладостью с губ. Она видела ее в полумраке, чувствовала в неподвижном раскаленном воздухе, вдыхала полной грудью вместе с их стонами и влажными поцелуями. Возбуждающая откровенность и взаимность в ласках, на которые можно смотреть бесконечно. Тонкая сигарета почти докурена. В душевой стих плеск воды. Дотянувшись до мужской футболки, комком застывшей на измятой простыне, Коута поднимает ее и встряхивает. Знакомый аромат Kenzo едва пробивается сквозь табачную завесу. — То, что между нами, — Наору сосредоточенно вминает окурок в пепельницу, — не имеет ничего общего с тем, чего я хочу от этого бармена. Мне нравится секс с Рё, но тебе он нравится больше, чем нам обоим. Коута пожимает худыми плечами и без смущения признает: — Да, но сейчас все стало гораздо лучше, чем в самом начале. Рё… Он изменился. Не такой зажатый и теперь его волнует не только собственный член, но и твой, — громко фыркнув и чуть скривив губы, добавляет: — Может быть, я и правда останусь для него единственной женщиной? И он перестанет уводить моих подружек? Так или иначе изменить Рё оказалось не такой уж и сложной задачей… — Коу? При звуке низкого глухого голоса, влетевшего к ним из соседней комнаты, у Коуты непроизвольно дергается уголок рта. — Сейчас! Поднявшись с матраса, она быстро просовывает руки в рукава слишком свободной футболки. Раньше Рё злился, когда кто-то надевал его вещи. Теперь все иначе. Перебросив волосы через плечо, Коута легко касается босой ступней поясницы Наору. В соседней комнате хлопает дверца холодильника. — Пойдешь в душ? Я уступаю. — Хорошо. Вздохнув, Коута разворачивается, чтобы выйти. — Рё не изменился, — тихо звучит в спину и заставляет замереть на месте. — Ты не изменишь его, Коу. Сломаешь рано или поздно. И когда это случится, Рё, которого ты знаешь, разлетится на осколки, которые обязательно ранят тебя. — Не беспокойся. Пару царапин я переживу. Лучше займись-ка своим красавчиком из клуба. С этими словами Коута выходит, и через пару секунд из соседней комнаты уже доносятся приглушенные голоса. Наору не вслушивается в слова. Закрыв глаза, обессиленно роняет голову на руки. Чертов бармен не выходит из головы. И сколько бы он ни уговаривал себя остановиться, внутреннее напряжение с примесью нетерпения, закручиваясь по спирали, вот-вот достигнет апогея. Завтра. Если сможет набраться смелости, то завтра все изменится. С приоткрытых губ срывается тихий вздох. Завтра. Оно уже наступило. Тихо подкралось в неслышном тиканье географических часов. Два часа после полуночи. Уже сегодня. Сегодня, которое изменит каждого из троих. Все завертится в тот момент, когда, проснувшись утром, Наору решит впервые за долгое время сходить в чужой дом. Туда, где живет его собственный однажды больно ранивший «осколок». 16.06.2016