Идиота кусок

У Олега определенно было дурное предчувствие. Он никогда особо не верил в третий глаз или прочие шаманские разводки, потому что — ну вот серьезно! — какой идиот будет настаивать воду у телевизора?.. Только их воспитатели, видимо. Но вот сейчас он жопой чуял, что что-то хреновое произойдет — и не ошибся. Когда Олег выглянул на крышу их старого детдома из разбитого чердачного окна, он увидел, что Серега стоял на самом ее краю и, кажется, ничуть не переживал об этом. Как и всегда, впрочем. — Какого хрена ты творишь?! — воскликнул Олег, тихо матюкаясь, и перебрался через оконную раму. Ноги тут же начали соскальзывать по кривой крыше, и он схватился за железку, торчащую из чердачного выступа; да, так определенно было лучше. Сорваться с пятого этажа не хотелось: это, конечно, был не десятый, но и его хватило бы, чтобы остаться инвалидом на всю жизнь. — Серега, отойди от края! Проверив железку на прочность, Олег ухватился за нее покрепче одной рукой, проскользил ногами по крыше чуть вниз и протянул вторую Сереге, а тот, резко обернувшись, только пожал плечами. — Да забей, — пожал он плечами. Голос его был без единой эмоции, и это немного пугало; Серега задумчиво поглядел вдаль, туда, где садилось ярко-алое, почти как его волосы, солнце, а потом спокойно присел, свесив ноги с крыши. — Серега, пятый этаж!.. — охренело просипел Олег, — а ну лезь обратно! Первоначальное удивление сменилось злостью, и он скрипнул зубами, смотря в спину Разумовскому. Рыжие волосы того растрепались по плечами, и он печально качнул ногой; ветер встрепенул длинные пряди, и Серега прикрыл глаза. — Знаешь, Олег, это ведь все неважно. — Да плевать мне на запреты Ивановны, — начал рычать Олег, переставляя соскальзывающие ноги, — давай руку и залезай! Серега обернулся. На лице его отразилось такое удивление, будто он только сейчас заметил свешивающегося к нему Олега — но при этом ни капли страха Серега, похоже, не испытывал. — Я не про запреты, — после короткого молчания наконец проронил он и тяжко вздохнул, снова отворачиваясь, — просто… Мы никому не нужны. Олег вздрогнул и сильнее вцепился в железку, а Серега продолжил. — Прям… совсем никому. Ты когда-нибудь думал над этим? Не в контексте того, — да, к шестнадцати Серега заимел привычку говорить не самыми обычными оборотами, — что мы одиноки, я про то, что о нас не вспомнит никто, даже государство. В смысле… — он уперся руками в крутой скат крыши и потянулся, а у Олега засосало под ложечкой: он уже во всех подробностях представил, как тело друга шлепнется на землю с двадцати двух метров. — Если я сейчас сорвусь, — подогнул он ногу, — или спрыгну, ничего не изменится. Ивановне даже зарплату не урежут, — печально усмехнулся он. — Никто не будет по мне горевать, Олег. И по тебе тоже. Лучи солнца прожигали его шевелюру насквозь, будто оживляя ее, он сам был сейчас как огонь — и сидел на самом краю крыши, откуда сорваться было проще пареной репы. Придурок. — Ты что за бред несешь, — выпалил Олег, но уже значительно тише. Серега был, конечно, прав, прав во всем, но Олег просто не мог думать об этом. Он пытался оставаться трезвым и адекватным — единственный на этой крыше. — Ну… — осторожно упершись руками в металлическую пластину, на которой сидел, Серега чуть привстал и чуть-чуть повернулся, на Олега глянув, — это ведь действительно так. Если… — поставил он обе ноги, наконец, на крышу, и начал медленно подниматься, держа руки, как воробей, — если я умру, это будет лишь еще одним доказательством. — Доказательством? — просипел Олег, чуть приспускаясь ниже. Рука, которой он держался за железку, уже начинала ныть: шутка ли дело — держать взрослого парня!.. Серега не поспешил ухватиться за свободную его ладонь, столь любезно протянутую. Он просто выпрямился; встал спиной к обрыву и потянулся, внимательно продолжая смотреть за тем, как каменеют мышцы на лице Олега. — Я никому не нужен, — произнес Серега это так легко, будто они говорили о сегодняшнем обеде, а потом поставил ногу на крутой скат, оттолкнулся другой и рванул к Олегу; тот тут же схватил его за ладонь… почти. Почти. Почти. Пальцы Сереги пролетели по его запястью, не зацепившись, и сердце у Олега встало, когда он понял, что дальше по инерции Серега полетит назад. Прямо с пятого этажа. До Сереги и самого дошло, но дыхание у него сперло, и те пару секунд, что Олег просто смотрел на его падение, в голубых глазах Сереги что-то умерло. Как и внутри самого Олега, когда он понял, что уже отпустил железку, за которую так судорожно цеплялся, и вцепился в тощую руку Сереги. Фиолетовый свитер затрещал, разрываясь от натяжения, и Олег наконец-то смог схватиться за самого Серегу — в тот самый момент, когда одна нога того сорвалась с края крыши, утягивая за собой обоих парней. — Пиздец! — сорвалось с губ Олега. Он будто не ощущал своего тела; оно все застыло, стало ледяной глыбой, он не чувствовал его. Только горячие руки Разумовского, который вцепился в него, а видел Олег лишь его глаза и ничего больше. Они были такими пустыми, словно он уже разбился; и, упираясь в случайно выбившийся из-под металлического настила кирпич, Олег испугался, что на самом деле — да, они уже мертвы, и от них остались лишь перепуганные души. Рванув на себя в последний момент, он упал спиной на скат крыши, а Разумовский рухнул сверху. Второй ногой Олег уперся в то, что осталось от старой защитной оградки. «Мы не сорвемся», — проскользнуло у него в голове, и тогда он просто запрокинул голову, смотря на желтые облака. Разумовского он держал крепко, и лишь теперь Олег понял, что его руки, так сильно сжимающие Серегу, дрожат, нет, трясутся… А Серегины — нет. Будто ему самому было почти что плевать. Прошла минута, другая, и Олег перестал видеть облака. Рыжие волосы Сереги начали лезть ему в нос, а оцепенение, из-за которого он не мог пошевелиться, прошло. Олег наконец-то почувствовал, каким же ледяным был ветер здесь, на крыше, и сильнее вцепился в руки Сереги. Пока они оба не забрались через окно на чердак, Олег их и не отпустил, но стоило разжать пальцы, как Серега просто замер. Встал напротив, будто ничего не произошло, не проронив ни слова. Олег не знал, как проявляется депрессия. Еще он понятия не имел, что в таких случаях делать, но, если подумать, Серега был слишком весел для всего этого. Он просто… Просто еще не вырос из таких штук, которые случайно могут тебя убить, но остаются от этого только более понтовыми. Олег не думал о том, были ли правильны его догадки; на самом деле его просто невероятно взбесило абсолютно безучастное лицо Сереги, и огонь гнева, казалось бы, потушенный страхом там, на крыше, зажегся в его груди вновь. — Свитер жалко, — наконец проронил Серега, подтягивая порванный рукав, и вздохнул. Олег не стал сдерживаться. Просто взял и вмазал ему по роже — Серега, не ожидая, получил так сильно, что покачнулся и осел на пол. Тут же, правда, попытался встать. За шаг Олег навис над ним; из хрустнувшего носа Сереги потекла кровь, не сильно, едва заметно, но все-таки потекла. Взгляд у Сереги ожил, он был злой, так что его выпада Олег ожидал. Уклонился, позволяя Сереге встать с холодного пола, и сам замахнулся, но на сей раз его кулак проскользил по острой скуле Разумовского; быстро, словно птица, тот набросился на Олега и дал ему коленом в живот. Из груди Олега вырвался тихий хрип, а потом он ответил крепким захватом. Спустя секунду Серега не мог уже даже пошевелиться; Олег, слушая его неровное дыхание, дотащил его до стены и ударил спиной о нее. Он попытался было сопротивляться, но Олег его отпускать не собирался, лишь еще раз дал в живот, и Серега схватился за него руками. — Долбоеба кусок! — зарычал Олег, чувствуя, как от злости кровь стучит в ушах, — что за хуйню ты вообще несешь! «Никому не нужен», блять, мне ты нужен! Голос его был громкий, и наверняка его слышали даже на других этажах, но Олегу было плевать. Если Ивановна даст пизды Сереге, хуже не будет, потому что Олег уже просто заебался выбивать из него эту дурь. Серегу это, похоже, тоже достало, потому что в следующий момент он крепко приложил свой кулак о подбородок Олега. Тот аж услышал, как проскрипела его челюсть, и от неожиданности разжал руки, и тогда Серега резко ударил его в бок ногой, словно надеясь отбить к херам почки; попытка его не прошла успешно: Олег пришел в себя и локтем дал ему в шею. Серега тут же замер, хватаясь за нее — ему было тяжело дышать. А Олег взялся за его свитер и рванул на себя, заставляя грудину Разумовского встретиться со своим коленом. — Дебил! В ответ на это оскорбление Серега вмазал Олегу по лицу, и тот четко ощутил боль, режущую, как нож. Секунды хватило; Олег пальцами мазнул по брови и, удостоверившись, что Серега действительно ее разбил, плашмя ударил ладонью. С губ Сереги кровь уже текла, от этого он выглядел еще более жалко — но Олег вовсе не испытывал жалости. Серега его сейчас бесил. — Ебанат! Ты — ебанат, Разумовский! Если ты еще раз что-то подобное выкинешь, я сам тебя до смерти забью! — прошипел он, ребром ладони вжимая его голову в стену; от удара Серега зажмурился, сбивая со своего лица чужие руки, и выпалил: — Да пошел ты! Вместо ответа Олег еще раз, для профилактики, дал Сереге в живот, а потом, услышав тихий хрип, опустил руки, решив, что с него хватит. Просто вжал Серегу в стену сильнее, на ребра надавил, а тот попытался ударить его в бедро — не вышло; Олег лишь крепче вцепился, скрипя зубами, потому что Серега попытался оторвать его уши. Злость все еще кипела в нем, и оттого боль была короткой, почти незаметной. Олегу правда хотелось забить Серегу до полусмерти, чтобы он, наконец, понял, что лучше жить хоть как угодно, но лишь бы просто жить. Но он не мог этого сделать, и приходилось сдерживаться, а гнев оставался, огонь пылал в глазах Сереги, в груди Олега, и деть его было просто некуда. Серега тяжело дышал. Он, кажется, сам устал: порог его боли был куда ниже, чем у Олега, чудом было, что он так долго продержался. Наверное, сейчас у него болела голова, ломило тело, а рот был полон крови — впрочем, уже через мгновение Олег сам это узнал, резко и грубо его целуя. Он не знал, как так вышло, и понятия не имел, почему сделал это, просто… В какой-то момент он перестал слышать все вокруг, кроме дыхания Сереги и стука своего сердца. Серега вздрогнул, попробовал отстраниться, но позади него была стена, так что он лишь раскрыл губы пошире, а ногти его впились в шею Олега. Он ответил — ведь у него не было выбора, — а потом тихо простонал от боли, стоило Олегу положить ладонь ему на живот, задирая свитер с бордовыми пятнами. Передохнуть ему Олег не дал, и под тихое «Что ж ты творишь» вцепился зубами в шею Сереги, превращая злой укус в чуть более осторожный поцелуй. Надолго его нежности не хватило: на то, как Серега начал шарить руками по его груди, пытаясь расстегнуть кожаную куртку, Олег отреагировал стремительно, оставляя еще один синяк на шее Сереги, правда, на сей раз это был засос. Серега прикусил губу и, открыв глаза, внимательно посмотрел на Олега. Их взгляды пересеклись; прошла секунда, не больше, и Серега начал стягивать с себя свитер, уже измазанный в штукатурке, а Олег ему помог сбросить его на пол. Теперь он смог увидеть результат своей воспитательной работы, а именно — синяки по всему телу Сереги, уже набухающие и наливающиеся кровью. Серега задел один из них и с трудом проглотил стон, а потом, не долго думая, просто протянул руки к брюкам Олега и начал расстегивать его ремень. Пряжка звякнула, а Олег мазано поцеловал Серегу в ухо. — Волков, ты че орешь?! — вдруг раздалось из-за запертой двери, и Олег оглянулся. — Тебя с четвертого этажа слышно! — Пошел нахуй! — ответил, судя по голосу, Вовчику Олег. — Я за тебя беспокоюсь, долбоебище! — У меня все нормас! — Ну так сразу бы сказал! — прокричал через дверь Вовчик и, похоже, пошел обратно. Олег вздохнул. Эта короткая перепалка немного охладила его пыл, и, когда он вновь перевел взгляд на Серегу, кажется, наконец-то осознал все то, что тут происходило. Он стоял с расстегнутыми штанами перед другим парнем, которого пару минут назад самозабвенно сосал, а до этого — избивал, и, если бы не Вовчик, Олега бы, наверное, не перемкнуло. Они бы… действительно бы?.. Серега вряд ли б сопротивлялся, а Олегу тогда просто было не на что направить свой огонь — не на что, кроме рыжего, миловидного, своего Сереги, который, конечно, был для него всем. Серега резко схватил с пола свой порванный свитер и, прижав его к груди, попробовал выскользнуть из-под руки Олега. Ему было стыдно, это Олег видел отчетливо: он сгорбился, будто его снова собирались бить, и начал отводить глаза, а еще просто попытался сбежать. Олег резко ударил Серегу по ноге пяткой, а потом схватил его за шею и вжал голой спиной в стену с осыпающейся штукатуркой. Серега вцепился в его руку, пытаясь разжать крепкие пальцы Волкова, но безуспешно — и губы его задрожали. Олег склонился и произнес спокойно, размеренно и отчетливо прямо Сереге на ухо: — Скажешь кому-нибудь — руку сломаю. Серега кивнул; в глазах его Олег увидел уже не стыд, а настоящий испуг, а потому добавил: — И если по крышам будешь шароебиться — тоже. Он разжал пальцы, и Серега сделал судорожный вдох, хватаясь за горло. С каждым днем жизнь в этой дыре становилась все херовее, и Олег уже боялся думать о том, что ему принесет следующий день.