Тебе не холодно?

Ацуши ежится и растирает плечи руками в попытках согреться. У Акутагавы дома всегда невыносимо холодно. Ледяные простыни, сквозняк по полу и перебои с горячей водой. И даже с закрытыми окнами и работающим отоплением морозило настолько, словно еще пара градусов и изо рта начнет вырываться пар. Как будто эта маленькая квартирка всеми силами пыталась удержать драгоценное тепло, но ее владелец беспощадно пронизывал воздух своим хладнокровием, не оставляя ни шанса на победу. Ацуши чувствовал себя маленькой квартиркой. Потому что с ним было действительно... холодно. Иначе и не опишешь. — Сделаешь чай? — умоляюще просит светловолосый парень, выползая из спальни в мантии из волочащегося по полу одеяла. Акутагава молча кивает и щелкает выключателем на чайнике, абсолютно спокойно занимается бытовыми вещами: моет кружку, наверняка под ледяной водой, ищет на полках заварку, достает маленькую чайную ложку. А потом осекается и даже немного виновато произносит: — Извини, сахара нет. — Я догадался. На кухне не наблюдалось даже намека на уют: минимум мебели и посуды, голые стены, идеальная чистота и жесткие стулья, на одном из которых и расположился Накаджима, наблюдая за обитателем этого холодного жилища. Акутагава как раз наоборот, вовсе не замечал, что живет будто в холодильнике и невозмутимо продолжал домывать посуду в ожидании вскипевшего чайника. Одетый лишь в наспех натянутые черные джинсы, он сиял свежими красными полосами на худой сутулой спине, а на бледной коже не было ни намека на мурашки. Ацуши ежится сильнее — от одного взгляда на Рюноске становилось еще морознее. — Тебе не холодно? — он совсем не удивляется, когда, стоило прижаться к брюнету спиной, в паре миллиметров от лица останавливаются черные лезвия. У Акутагавы кожа как кусок льда, и только в местах, где стремительно подживали розовеющие полосы от ногтей, было немного тепло. Он недовольно фыркает, когда Накаджима пытается укутать его в свое нагретое одеяло, тут же дергается из чужих рук и тянется к выключенному чайнику. Это была маленькая победа Ацуши - оставить частичку себя, в этой неприветливой бетонной коробке, которую кто-то даже умудрялся называть домом. Большая чайная кружка, опоясанная восточным узором — вот и весь уют, что за долгие годы смог привнести парень. Зато это была только его кружка... Его кружка. В доме Рюноске. Как будто они друзья. Как будто Акутагаве не плевать. Горячий чай согревает изнутри и спасает дрожащие от холода руки. Одеяло держит тепло тела, и на какое-то время Ацуши даже забывает, что продрог до костей, а босые ноги уже давно занемели на ледяном полу. Владелец квартиры садится за стол и достает откуда-то сигареты. — Тебе нельзя курить, — Накаджима прерывает его прежде, чем тот успел даже чиркнуть зажигалкой. Рюноске закатывает глаза и убирает пачку на подоконник. Он вел себя так, будто Ацуши тут крайний и абсолютно неправ, когда трясется над каждым его приступом кашля, таскает по врачам, заставляет дышать свежим воздухом и изолирует от вредных привычек. Будто Ацуши больше всех надо. Да, надо. Больше всех. — Как допьешь, можешь собираться. Уже темно. — Выгоняешь меня? — Хочу побыть один. И так каждый раз. Изо дня в день, Накаджима покорно собирает разбросанную по всем комнатам одежду, молча собирается и уходит, не дождавшись, пока его проводят. Изредка он лишь у лифта слышит, как Акутагава все-таки доходит до двери и щелкает замком. Наверняка, даже не смотрит в глазок, и конечно, потом не спрашивает, добрался ли тот до общежития, во сколько лег спать и выспался ли с утра. Акутагава вообще ничего не спрашивает. Ему не интересно. А сейчас так не хочется выбираться из теплого свитого кокона из белого одеяла, тащиться до дома под дождем и больше всего не хочется уходить от Рюноске. Для ощущения полноценности хватало даже его присутствия. Наверное, когда он был рядом, Ацуши чувствовал себя использованным не так сильно. — Что такое? — не попытка узнать о состоянии юного детектива, скорее недовольная реплика, мол "сделай лицо попроще". — Всё хорошо, — а это уже излюбленная фраза Накаджимы, от лживости которой хотелось выдирать волосы на голове. — У тебя глаза, — Акутагава мнется, — как будто сейчас заплачешь. Как проницательно. — Всё хорошо. — Как скажешь. Чай подходит к концу и кружка отправляется в раковину, Ацуши же плетется в спальню, в поисках своей одежды. Одеяло приходится вернуть на кровать и без него ужасно зябко. Весь эффект от чая бесследно исчезает и парня вновь пронизывает гуляющий по квартире сквозняк. Футболка оказывается в дальнем углу комнаты, смятая, растянутая и тоже холодная. Чтобы достать брюки, приходится шарить рукой под кроватью, и в слепых поисках Накаджима вылавливает еще и несколько упаковок от презервативов. Сердце болезненно сжимается. Но Ацуши уже давно научился сдерживать слезы. Прятать красные глаза или же списывать их на усталость, жаловаться на насморк, выгораживая внезапно вырвавшийся всхлип, контролировать голос, не позволяя ему дрожать. Потому что нельзя показывать слабость, потому что его слез никто не ждет. Порыдать в подушку можно и у себя дома. Тут как в приюте. Жалеть никто не будет. Поэтому Накаджима гордо сглатывает подступающие слезы и возится с брюками. В спальне темно и он не сразу замечает, что не один. — Ревешь опять? — Нет. Всё хорошо. — Так хорошо, что аж слезы наворачиваются? Ацуши пытается разозлиться, но почему-то обидно настолько, что еще один всхлип срывается с губ. Это поражение по всем фронтам. — Может объяснишь, почему ты ноешь каждый раз после того, как мы спим? — Всё. Нормально. — голос даже не дрожит. Почти. — Я вижу, что нет. Объясни. Почему каждая фраза Акутагавы звучала как приказ? И от этого тона становится еще обидней. Потому что нет смысла рассказывать, ему в любом случае будет всё равно. И как будто вообще возможно описать словами это ощущение использованности, что резало душу на куски. Как Ацуши должен ответить? "Я трахаюсь с тобой, чтобы хотя бы на это время почувствовать, что нужен тебе, а потом ты меня выставляешь за дверь"? "Я плачу, потому что не могу отказаться от этого, но ты никогда не поймешь, ведь тебе плевать"? "Мне так нужно твое внимание, но холодней твоей квартиры только твое сердце?" Это фарс малолетних ветреных девочек и оправдания, которые всё равно останутся неуслышанными. Это не имеет ни малейшего смысла, проще в очередной раз отмахнуться лживым "всё хорошо" и заниматься ментальным самоистязанием уже наедине с собой. Акутагава не любит слабых людей, а его нельзя разочаровывать. И достойного ответа так и не находится. Парень старательно глотает слезы, что уже неконтролируемо бегут по щекам, сдерживается со всех сил, лишь бы не показать свою бесхарактерность, но выходит из рук вон плохо. И тогда от бессилия Ацуши просто сползает по стенке на пол, сминая в руке несчастные брюки, поджимает ноги под себя и дает волю эмоциям. Рыдает взахлеб, как маленький ребенок без новой игрушки, словно это не он час назад с остервенением вколачивал Рюноске в матрас, не он пару раз умудрялся спасать Йокогаму, не он тот самый человек-тигр. Он просто Ацуши Накаджима, который очень хочет, чтобы его поняли. Как будто Акутагава способен понимать. И когда чужие пальцы зарываются в волосы, совсем непривычно. Брюнет сидит рядом с ним на корточках, осторожно поглаживая по голове. Света в комнате почти нет, и Ацуши усердно убеждает себя, что ему кажется, что он разглядел в глазах Рюноске испуг. Лучше уж шок, удивление или неприязнь, а скорее всего всё вышеперечисленное вместе взятое. И парень даже готовится к пощечине или не менее хлесткой реплике, но ему вдруг тихо шепчут на ухо: — Не плачь, пожалуйста, мне больно. — Ты врешь, — Накаджима жалко поскуливает и к горлу подкатывает новый ком, на этот раз от собственной убогости. Тонкие пальцы вытирают с лица слезы, и на этот раз холод чужой кожи отрезвляет и приводит в чувство. На смену спонтанной истерике приходит стыд. — Я пойду. Уже поздно, — Ацуши пытается подняться, но Расёмон, начинающийся от черной штанины, крепко обвивает его за ногу. Какая-то фальшивая иллюзия того, что Акутагава переживает. И очередной всхлип остается где-то в легких, потому что Накаджиму целуют. Впервые за все время, целуют не чтобы соблазнить, не во время прелюдии, а просто так. Это за гранью фантастики, что-то необъяснимое, поэтому Ацуши начинает плакать прямо Рюноске в губы, не в силах восстановить дыхание. Он устал. Просто устал. И не было больше сил прятать чувства и эмоции под замок. А ледяные пальцы собирают каждую слезинку, выступившую в уголках глаз. Акутагава терпеливо ждет, пока парень успокоится и только потом целует вновь, теперь уже губами утирая влагу с покрасневших щек. В спальне так темно, но на секунду кажется, что Рюноске улыбается: — Оставайся на ночь.