Кофе с молоком

Слава любит инди-рок, книги о философии и кофе с молоком. Гена ненавидит сигаретный дым, когда громко включен настенный телевизор и Славино «давай потом». Сейчас — особенно ценно (потому что это не одно из бесчисленных славиных «давай потом») — они сидят прямо на полу питерской квартиры — близко-близко — только протяни руку — и тут же коснешься кончиками пальцев тонкой кожи шеи, зароешься в жестких прядках каштановых волос, проведешь по шершавой рубашке из хлопка, которую сам же ему подарил — но Гена не протягивает, не касается, не зарывается, не проводит, хотя хочет — мучительно хочет. Со Славой нельзя так — может быть, позже, когда он будет достаточно пьян. — Знаешь, ты мне… — Слава выдыхает сигаретный дым Гене прямо в лицо, но тот даже не морщится, хотя сигаретный дым ненавидит, — не друг и не парень, — делает еще один глубокий затяг и откидывает голову на сидушку старенького дивана с гобеленовым покрытием. — Ни то и ни другое, понимаешь? Ты как… — Слава замолкает на какие-то доли секунды, подыскивая из своих бесчисленных сравнений наиболее подходящее — потому что, ну, это ведь Слава, и без них он, разумеется, никуда, — как кофе с молоком. «А ты соавтор моей жизни» — хочется сказать Гене вслух — но Гена только что-то неопределенно мычит и задумывается — потому что, если честно, не такого ответа он ждал на свой давний, болезненно-вымученный вопрос. Гена знает, что Слава не из тех, кто умеет любить — только привязываться. Слава знает, что Гена не из тех, кто умеет ждать — только оттягивать неизбежное. — Эти звёзды без тебя погаснут, — хмыкает Слава, но в его словах чувствуется горечь, которую Гена ощущает на собственном языке. Такая остаётся от крепкого кофе. Гена, вообще-то, очень уставший, и глаза мучительно слипаются, но спать, когда рядом Слава — сущее расточительство, до которого он никогда не опустится. — Зачем тебе всё это? — глупый, бесмысленный вопрос срывается с губ прежде, чем Гена успевает его поймать и заточить внутри себя — как делал это прежде — раз за разом (зараза). Сегодня он и так позволил себе чересчур много. Сегодня он и так переступил негласно принятые в их недоотношениях границы дозволенного. Но останавливаться на этом, видимо, не собирается. Может быть, слишком устал. Может быть просто — слишком. — Потому что ты мой кофе с молоком, — квартира вновь тонет в сизом дыме, забирающемся в самые легкие и оседающим там конденсатом чего-то настолько эфемерного, что, пожалуй, даже незначительного. Его любовь тоже горькая, как кофе, но он привык. Чтобы разбавить, нужно идти на уступки. — Дай сюда, — Гена вырывает из тонких холодных пальцев сигарету и затягивается, выпуская тяжелое свинцовое облако из самых глубин своей груди — и сердца. — Всё зло этого мира — от половинчатости, — цитирует он кого-то из классиков, и хочет сказать что-то еще — нечто очень важное, но замолкает. Сегодня он и так позволил себе чересчур много. Наверное, даже непростительно много. Спрашивать о чём-то в их случае — сродни тому, чтобы молиться о собственном попадании в ад, например. Разрушить всё это легко — даже напрягаться особо не придется. Да и зачем напрягаться — его тут давно никто не держит. Никогда не держал. Всё в вековых трещинах - не трожь, пока само не рухнуло. Гена зачем-то трогает, проверяя на прочность. Возможно потому, что в первый раз в своей жизни по-настоящему страдает. Возможно потому, что в первый раз в жизни молчать оказывается больнее. Воз­можно по­тому, что «ко­фе с мо­локом» из уст Сла­вы зву­чит как «за­мени­тель оди­ночес­тва». Нет ничего хуже — и лучше — чем продолжать идти вперед, заведомо зная, куда придешь. Для этого нужно определённое мужество. Это как брать взаймы — не потому, что надо, а потому, что хочется — зная, что платить нечем. Как мучительно долго и сладко погибать, без возможности отмотать время вспять. Что-то необратимо во времени. Что-то будет навсегда, пока не закончится. Гена вздыхает и кладет голову Славе на грудь. Считает вдохи и выдохи. Прикрывает глаза. Слава снова курит, борясь с желанием то ли поскорее отсюда уйти, то ли просто залиться чем-то крепким — как минимум, сорокоградусным. Выход ведь всегда в итоге находится просто в хороших анестетиках — у каждого они, правда (как оказалось) свои. Они оба когда-то смогут — где-нибудь в лучшем, менее грустном (чем нынешний) мире — смогут от них отказаться. Когда-нибудь — непременно. Но, наверное, уже не сегодня. Гена, вообще-то, ненавидит сигаретный дым. Но Славе… можно.