Моменты

Антон раньше никогда не смотрел на Арсения в таком ключе. Да что вы, это же Арсений Попов, шумный и самовлюбленный выпендрежник из Импровизации! Тот, кто сверкает налево и направо по-голливудски широкой улыбкой и ищет глазами камеру. Да уж, думает Антон, глядя, как Арсений методично и сосредоточенно оплетает его конечности бандажной веревкой, никогда в жизни он так не ошибался. А потом Арсений завязывает ему глаза, и Антон вообще больше ничего не видит. * * * Впервые это происходит спонтанно, как, наверное, почти все важное в его жизни. Антон опять что-то путает с багажом, и в итоге чемоданы с вещами — между прочим, не только его личными, но и с кое-чем необходимым для концерта — застревают где-то на полпути и благополучно прибывают только за полчаса до начала. Соответственно настроение у парней не традиционное возбужденно-приподнятое, а скорее раздраженно-нервное, и Антону прилетает немало колкостей за раздолбайство. Создается впечатление, что на нем банально разминаются перед концертом. Арсений молчит. А потом подходит совсем близко и обманчиво-спокойно произносит, даже ни разу не повышая голоса: — Шастун, ты — безответственный подросток, — Арсений смотрит прямо в глаза, и Антон почти физически ощущает каждое хлесткое слово, будто бьющее по лицу. — Тебя бы на час коленями на горох за такое. И в этот момент все и случается. Антон понимает. Арсений не шутит. Он, черт возьми, не шутит. Арсений действительно мог бы проделать с ним что-то подобное. И много чего еще. Антон чувствует бурлящую внутри него силу и тот особый взгляд, который порой бывает у опытных верхних, и отчаянно пытается задушить в себе почти инстинктивное желание упасть на колени, уперев глаза в пол и выставляя незащищенную шею — хоть целуй, хоть зубами вгрызайся. У него так давно этого не было, он напряжен, вымотан, а Арсений смотрит так, что почти нет сил сопротивляться. Сердце заходится, а в ушах шумит настолько, что очередную шутку Матвиенко про «ваши долбаные ролевые игры» он слышит будто из-под толщи воды. Никто не обращает особого внимания, все продолжают суетиться, а Антон все следит за малейшими изменениями в лице Арсения и боится шелохнуться под тяжелым, неожиданно серьезным взглядом. А зрачки Арсения расширяются, и Антон понимает — он знает. И это все чувствуется так, будто чертовы шокеры вышли из строя, и их шибает разрядом настолько сильным, что тело уже не в состоянии двигаться и лишь мелко подрагивает между двумя оголенными проводами. Арсений отмирает первым. Он молча отворачивается и идет натягивать концертную футболку. А уже после, когда они опять переодеваются и смывают грим, Арсений будничным тоном роняет: — Шаст, на два слова. И Антон на негнущихся ногах идет за ним в коридор. — Ну? — произносит он максимально небрежно, а Арсений выверенным движением рывком прижимает его к стене, держа рукой за горло. И Антон плывет. Сознание туманится, и хочется лишь слабо скулить и просить о чем-то. О чем, он пока и сам не знает. Он видит лишь горящие глаза Арсения и ждет, что тот сожмет пальцы еще крепче. — Так я и думал, — говорит Арсений. — Это то, что тебе нужно, да? — Да, — севшим голосом отвечает Антон, а Арсений свободной рукой вцепляется в его волосы и слегка оттягивает назад, заставляя запрокинуть голову. — Ааахх… именно это мне и нужно. — Конкретно от меня? — тихо спрашивает Арсений, отпуская его шею. Антон замирает. Он ведь не ослышался, нет? Это предложение, что ли? Он поднимает глаза и начинает разглядывать серьезное лицо Арсения, ища подвох. Этого не может быть, Арсений не может хотеть этого. Хотя бы потому, что он всегда казался Антону слишком нормальным для подобного. Слишком идеальным для всей той боли, в которую Антону порой необходимо нырнуть с головой, чтобы не взорваться от нервного перенапряжения. Таких верхних у него никогда не будет, будут кратковременные и почти случайные связи с теми, чьих лиц он в итоге даже не запомнит. Но именно Арсений сейчас выжидающе смотрит на него и ждет ответа. — Ты серьезно? — пораженно спрашивает Антон. — Отвечай. — Да, — выдыхает он, поражаясь сам себе и едва осознавая происходящее. — Мне это нужно конкретно от тебя. Арсений сглатывает, не отрывая горящего взгляда от его лица, и на пару секунд сжимает руки в кулаки. Лишь в этом и проявляется его волнение, но Антона это, как ни парадоксально, немного успокаивает. Арсений — тоже человек. — Мы вернемся к этому вопросу, — произносит Арсений, резко разворачивается и возвращается в гримерку к остальным. За оставшееся время гастролей он больше ни разу не заговаривает с Антоном о случившемся. Он не заговаривает о случившемся и по возвращении в Москву, когда начинаются съемки. А по завершении второго съемочного дня он молча берет Антона за локоть, сажает в свою машину и везет к себе домой. Это неправильно, так не делается, и подобные вещи принято обсуждать заранее, но Антон не ощущает ничего, кроме предвкушения и осознания того, что Арсению он готов позволить гораздо больше, чем своим случайным партнерам. Он хочет ему понравиться, хочет, чтобы Арсений был им доволен, хочет, чтобы именно Арсений причинил ему столько боли, чтобы скользнуть в то блаженное ничто, в котором Антон порой так отчаянно нуждается. Уже в прихожей становится страшно. Возникает подозрение, что Арсений сейчас же сгребет его за волосы и стукнет коленями об пол. Антон не знает его с этой стороны абсолютно, и паника только усиливается, когда Арсений протягивает руки к его горлу. Но тот лишь интимным жестом стягивает с задеревеневшего Антона шарф и расстегивает молнию на куртке. — Чай? — спрашивает Арсений, и Антон вздрагивает от звука его голоса. — Не бойся, я не планировал проводить сессию в прихожей. Да и, возможно, ты еще передумаешь. Обсудим все. — Чай, — выдыхает Антон, соглашаясь, и стягивает ботинки. Арсений выглядит абсолютно спокойным, когда расспрашивает его о предпочтениях и табу. А Антон, несмотря на свой, пусть небольшой, но опыт, чувствует себя настолько нелепо, что не знает, что сказать. А возможно, даже просто не хочет. Его внутренний авантюрист кричит о том, что было бы здорово отдать свое тело в полное распоряжение Арсения, и пусть хоть насилует, хоть тавром клеймит. Позволить все. Только Арсению. И Антон кривовато улыбается через силу: — А ты удиви меня. А Арсений протягивает руку и резко бьет его по щеке, так что Антон даже вскрикивает от неожиданности. Это больно и обидно: они ведь не на сессии, они ничего не обсудили, он не ожидал подобного проявления агрессии и он удивлен, о да. — Во всем, что касается темы, — с нажимом произносит Арсений. — Я — спрашиваю, ты — отвечаешь. Не строй из себя каскадера, ты меня понял? Антон пристыженно кивает. — Отлично, — Арсений отпивает глоток чая. — А теперь рассказывай. И Антон покорно перечисляет то, что любит, что ненавидит и что всего лишь терпит в теме. Арсений спокойно кивает, никак не комментируя сказанное и предлагает выбрать стоп-слово. И все начинается. Арсений — странный верхний, но он совпадает с Антоном на сто один процент и, кажется, чувствует каждое его желание и каждый потаенный страх. Он заботится об Антоне, именно заботится, и тот, даже скуля от обжигающих ударов или хватая ртом воздух после того, как Арсений убирает руки с его шеи за секунду до обморока, понимает — он в безопасности. И именно это чувство защищенности рядом с Арсением и позволяет ему соскользнуть в блаженное ничто уже в этот самый вечер, хотя на первой сессии, когда происходит притирка, Антону это еще почти никогда не удавалось. Они начинают встречаться постоянно, и Арсений — определенно лучший верхний, который был в его жизни. Арсений связывает его мастерски, так, что нет возможности и двинуться, но веревки почти не врезаются в тонкую кожу. Антона он раздевает сам, полностью, почти нежно укладывает на кровать и плетет свое замысловатое кружево из пут и узлов. — Не больно? — спрашивает он обычно будничным тоном, завязав последний узел, и Антон молча мотает головой, не в силах произнести ни слова от предвкушения. А Арсений мягко проводит рукой по его волосам, поднимается с постели и стягивает футболку через голову. Его тело отвлекает, особенно учитывая то, что Антону порой так хочется к нему прикоснуться. Но он связан. А Арсений просто проводит сессию, прикасаясь к нему не чаще, чем это необходимо. Арсений не сторонник БДСМ-атрибутики в одежде, поэтому Антон всегда раздет полностью, а он сам остается в простых домашних джинсах. Антон за это ему безмерно благодарен. Один его случайный верхний, выцепленный на просторах интернета, как-то обрядился на сессии в латексные трусы, кожаную жилетку и фуражку. Стоит ли говорить, что Антон тогда заржал? Стоит ли говорить, что сессия накрылась медным тазом? Арсений никогда не оскорбляет и не унижает его словесно. Все эти бесконечные «шлюха», «сученыш» и «тварь», которые он так часто слышал от других, никогда не доставляли ему удовольствия или того особенного чувства унижения, которое к этому удовольствию может привести. Однако Арсений требует беспрекословного подчинения и любая вольность или дерзость Антона не остается безнаказанной. Слабость обоих — ремень Арсения. Арсений крайне редко использует вместо него более безопасный паддл или ротанг, а Антон благодарен ему и за это. Если ему позволено смотреть, то он пытается даже не моргать, когда Арсений медленно тянет ремень из шлевок. Если же Арсений завязывает ему глаза, Антон лихорадочно напрягает слух, чтобы услышать столь обожаемое им звяканье железной пряжки. — Ты получишь десять ударов, — обычно Арсений озвучивает и все свои максимально травмоопасные действия, и сопряженные с ними требования. — И я запрещаю тебе издавать хоть какие-либо звуки. Ты справишься. Терпи. Он бьет первый раз, и Антона скручивает, как от судороги. Он бьет второй — и Антон сжимает зубы. Бьет третий — Антон закусывает уголок подушки. Четвертый — Антон задыхается. Пятый — Антон изгибается, бессильно дергаясь в своих путах. Шестой — он вновь гнется, как ивовый прут, и кусает губы. Арсений замахивается в седьмой раз, Антон вновь слышит леденящий душу свист, а через секунду кожу вновь обжигает очередной удар, причем теперь разгоряченной кожи вскользь касается еще и тяжелая пряжка. И Антон сдавленно стонет в подушку, не в силах сопротивляться нахлынувшей обжигающей боли. Он слышит, как Арсений кладет ремень на прикроватный столик. — Ну вот, опять ты так, — говорит Арсений почти с грустью. — У меня низкий болевой порог, — пытается возражать Антон. — Прости меня. А Арсений уже привычным жестом сгребает волосы у него на затылке и шепчет на ухо: — Нарываешься? Я знаю твой болевой порог. Я все о тебе знаю, — он просовывает руку между простыней и животом Антона и касается его налившегося кровью члена. — Если бы тебе было больно настолько сильно, что ты был бы не в состоянии молчать, уж точно ты не был бы настолько возбужден. Что ж… В таких случаях все заканчивается тем, что Арсений просто засовывает ему в рот кляп и бьет быстро, почти отчаянно, столько, сколько считает нужным. А Антон кусает черный пластмассовый шарик и заходится в сдавленных криках. Арсений чувствует его настолько остро, что останавливается ровно за удар до того, когда Антон уже готов начать выть в голос и проклинать себя, Арсения, долбаный ремень и их ненормальные наклонности. Арсений любит воск. И, видимо, он действительно любит воск именно на коже Антона, потому что Антон, которому в один прекрасный день позволено смотреть, замечает все: и потемневшие бездонные глаза, и закушенную губу, и даже ощутимую выпуклость под джинсами. Он даже улавливает несколько тяжелых полувздохов-полустонов, когда он с шипением выгибается, звеня наручниками, после того как Арсений выливает ему на живот маленькое озерцо растопленного воска с горящей свечи. А иногда он растапливает целую чашку воска, берет кисть и рисует на коже Антона замысловатые узоры, а затем осторожно соскребает застывшее ножом. В такие моменты Антон мелко дрожит и даже боится дышать, а Арсений шепчет почти нежно, что обещает о нем позаботиться. Иголки Антон пробует впервые. Это совершенно новый вид боли, поначалу это невероятно страшно, жутко и вообще слишком. Это просто слишком. Но Антон почему-то не хочет расстраивать Арсения и добавлять в общий список табу еще и это. — Я не знаю, смогу ли к этому привыкнуть, — он формулирует свое отношение именно таким образом. — Но если ты хочешь… — Ты привыкнешь, — убежденно заявляет Арсений. — Обещаю, что скоро ты будешь любить это так же, как и я. И он, как всегда, оказывается прав. Антон влюбляется в этот вид боли, и если первый раз он выдерживает только несколько уколов, то уже через пару сессий Арсений вырисовывает иглами огромные ангельские крылья у него на спине. Арсений действительно художник, а Антон — холст, который Арсений не устанет расписывать причудливыми рисунками. И Антон понимает, что выражение «подсесть на иглу» можно, оказывается, понимать абсолютно по-разному. Со следами от иголок сложнее всего. Переодеваться в общей гримерке становится все сложнее, и если следы от ударов или ожоги еще можно как-то объяснить, то узоры из запекшейся крови на спине или груди объяснить он не сможет. В итоге он достает из шкафа ненужную ширму и переодевается теперь только за ней под неумолкающие подколы Позова с Матвиенко о том, что «в нашем мальчике проснулась девичья стыдливость» и злится, но в таких случаях он обычно бывает вознагражден одним долгим, наполненным предвкушением и обещаниями взглядом, и успокаивается: он не один, он нужен. Арсений доводит его до грани десятками разных способов, он бывает излишне резок и делает слишком больно, но все же никто в жизни Антона так не заботился о его безопасности. Когда Антон уже на самом краю, Арсений обычно прижимается губами к его виску и жарко шепчет: «Скользи», — и Антон теряется в ощущениях, а затем наступает блаженная пустота. Секса у них нет. Когда же Антон из-за невероятного сексуального возбуждения не может провалиться в столь необходимый ему сабспейс, он готов почти выть. — Арс, помоги, — отчаянно шепчет он и пытается потереться колом стоящим членом о простыню. — Умоляю. Я не могу. Не могу. В таких случаях Арсений обычно переворачивает его на спину и развязывает руки. — Давай, — отрывисто бросает он. — Сам. Я разрешаю. И всегда завязывает Антону глаза. Почему? Он не хочет, чтобы Антон смотрел на него, пока дрочит? Ему неприятно, мерзко? Но ведь это не может быть правдой, Антону не раз удавалось замечать и крайнюю степень возбуждения, и пылающий взгляд, который гладил его кожу, как нечто невероятно прекрасное. И не то, чтобы Антон считал секс неотъемлемым атрибутом сессии, но он бы, наверное, хотел, чтобы в их случае он таковым являлся. Антону парадоксально обидно, и такой вот момент — единственный, когда он чувствует себя гребаным извращенцем, но не может не протянуть руки к собственному ноющему члену и в несколько движений довести себя до разрядки. А потом Арсений шепчет свое бархатное «скользи», и все сомнения вылетают из головы, становится легко и пусто. Сомнения возвращаются чуть позже, когда Арсений распутывает веревки и начинает мягко разминать его затекшие плечи. В такие моменты Антону хочется тихо мурчать от удовольствия и не думать о том, что скоро нужно будет уходить. Но однажды он все же решается. — Арс, — шепчет он, и ему так стыдно, как будто то, о чем он хочет спросить, и есть самая перекрытая дичь, которую они с Арсением только могут вытворить. — Ммм? — подает голос тот, не отрываясь от своего занятия. — А почему ты никогда не… ну… как бы… почему ты не хочешь… — он замолкает, мысленно ударяясь головой о стену, и выпаливает на одном дыхании: — Это потому что ты не гей, да? В ответ Арсений лишь издает какой-то едва слышный издевательский смешок и качает головой. — Тогда почему? — продолжает Антон. — Я тебе совсем не нравлюсь? Он вновь мысленно бьет себя по голове за сопливо-девчачью формулировку и, морщась от боли в свежих ссадинах, начинает одеваться. Обычно после сессии Арсений заставляет его спокойно полежать минут двадцать, а потом еще раз придирчиво осматривает его тело на предмет повреждений, но сейчас почему-то невероятно сильно хочется свалить домой, свернуться калачиком под одеялом и жалобно скулить. И даже пережитый совсем недавно сабспейс совсем не способствует душевному равновесию. — Тебя возбуждаю не я, а боль, — тихо произносит Арсений ему в спину. — Будь на моем месте кто-то другой, ты бы захотел его так же сильно. Трахать тебя в таком состоянии — значит пользоваться ситуацией. Антон замирает. Он и представить себе не мог, что когда-либо услышит подобные умозаключения от верхнего. — Ты — ненормальный, — пораженно произносит он и замолкает. Потому что просто не знает, как доказать Арсению обратное. — Не более, чем ты, — устало отзывается тот. — Иди домой, Шаст. Тебе нужно отдохнуть. И Антон уходит. Но уже дома, вместо того, чтобы отдыхать, он лишь обнимает бутылку и думает, как же он смог докатиться до такой жизни. Впервые за все время их странных отношений с Арсением он задумывается, что все могло бы быть иначе: обычнее, нормальнее. Он никогда не связывал тему и отношения, но Арсений, пожалуй, единственный человек, ради которого он мог бы сделать исключение. Он ведь не только идеальный верхний, он еще и прекрасный актер, веселый и остроумный парень, красивый настолько, что у Антона вышибло дух, когда он впервые его увидел. Идеальный. Идеальный, мать его, во всем. И Антон совершенно не представляет, как из всего этого выбираться. Ведь как это бывает у других, нормальных людей? Антон делает большой глоток и задумывается. Ну как… Пара знакомится, завязывает отношения, а потом через некоторое время кто-то решается предложить добавить перчинку в отношения. И это нормально, это, черт возьми, естественно. Но вот как вести себя с тем, кто регулярно охаживает тебя ремнем, но при этом даже ни разу не целовал, с тем, кто жадно наблюдает, как ты дрочишь, но при этом не делает никаких попыток даже к тебе прикоснуться из-за каких-то своих непонятных тараканов? Это же клиника, Господи, это же просто клиника! Антон пьет в одиночестве на кухне и думает, что он сам все испортил. Да-да, в тот самый момент, когда выдал себя и свои наклонности. Возможно, если бы он хотя бы прикинулся нормальным, попытался понравиться Арсению более традиционными способами, постепенно и медленно раскрывая свои кинки, у них был бы шанс. Но что делать сейчас, он решительно не представлял. Долбаный Шерлок-Арсений! Если бы он не понял все так быстро, если бы он хотя бы сделал вид, что не понял! Антон снова пьет прямо из горла, и алкоголь безжалостно шибает в голову, попадая в пустой желудок. Он набирает знакомый номер, чувствуя себя обиженной девочкой-подростком. — Арс, сука, — пока еще ворочая языком, шипит он в трубку. — Знал бы ты, как я тебя ненавижу. — Что? — удивленно спрашивает Арсений. — Ты что несешь? — Я для тебя слишком другой, да? — продолжает предъявлять свои пьяные претензии Антон. — Ну давай, заведи себе бабу. Или мальчика посимпатичнее. И таскайся с ним в кино и по кафешкам. И целуй его сколько влезет. И трахайся. И целуй. И на свидания зови, скотина. И целуй. А из меня всего лишь пару раз в неделю делай подушечку для своих иголок. Ну да, классно! — Я думал, — максимально спокойным тоном произносит Арсений, — что это именно то, что тебе нужно. — Я тоже, — тихо соглашается Антон. — Но это было давно. В трубке слышатся короткие гудки, и Антон прикладывается лбом о столешницу. Похоже, в своем желании большего он сейчас потерял даже то малое и важное, что было в его жизни. Арсений обнаруживается на пороге его квартиры через сорок минут. Антон открывает дверь, и тот молча проходит на кухню и ставит на стол небольшой цветастый пакет. — Если там наручники, — говорит Антон, — то я сам тебе всеку. — Это не для тебя, — Арсений качает головой и достает из пакета бутылку коньяка. — Я решил, время позднее, и все свое ты наверняка уже выжрал. Он поднимается, шарит в кухонном шкафу в поисках стакана и щедро льет туда из принесенной бутылки, выпивает до дна под изумленным взглядом Антона и, как записной алкаш, занюхивает рукавом. — Ну вот, теперь можно и поговорить, — удовлетворенно произносит Арсений и выжидающе смотрит на Антона. — Зачем ты пришел? — пораженно выдает тот. — Извиниться. Антон перестает что-либо понимать и всего лишь тупо охреневает от происходящего. — Возможно, я сделал неправильные выводы относительно тебя, — с неохотой признает Арсений. — Вот как? — Да. И я — опять же всего лишь возможно — неверно понял твое ко мне отношение. Просто то, что между нами — слишком ненормально, и пустить все по нормальному руслу кажется невероятным. — Я не предлагаю все сделать нормальным, — пьяно возражает Антон. — Я всего лишь — используя твою же метафору — хочу расширить берега. — Я за этим и пришел. — Зачем? — Ну что ты там говорил? В кино пригласить, например. — Ты серьезно? — Вполне. Посмотрим расписание кинотеатров? Антон попал в какую-то фантасмагорическую реальность, и он совершенно не представляет, стоит ли нырять в нее глубже или же без оглядки бежать. — И в чем подвох? В кинозале ты пристегнешь мои руки к подлокотникам? — О Боже, нет. — Заставишь смотреть «Смешариков»? — Твою мать, Шастун, — Арсений, похоже, не знает, злиться ему или смеяться. — Мы просто посмотрим долбаный фильм! — Просто фильм? — переспрашивает Антон, опускает голову на сложенные на столе ладони и начинает смеяться, чувствуя, как тело наконец покидает напряжение. — Арс, но это же так обыденно и офигительно нормально, нет?