Отмщение

В ту ночь с пятницы на субботу ночная Москва традиционно гуляла - гуляло весело и самозабвенно, совершенно не беспокоясь о том, что на утро настанет тяжелое похмелье и все те, кто в настоящий момент выплескивал молодую энергию на танцполах с полной самоотдачей и бешеным весельем в глазах, натянут обратно свои маски, став похожими как братья-близнецы - хмурые, усталые и сонные. Гулкий рокот клубной музыки прорывался сквозь тяжелые, основательные стены, выплескивался на многолюдную Болотную набережную и устремлялся дальше, стелясь по тихим водам уже воспрянувшей от ледяного плена Москвы-реки. По узенькой улочке, тянущейся вдоль набережной, тащился знаменитый "Болотный караван" - желтые машины разнокалиберных служб такси, своим окрасом напоминавших верблюдов и их восточного вида погонщики, понукающие своих верблюдов и беззлобно переругивающиеся с соседями. Картина для Болотной набережной была столь привычна, что ее частый посетитель, посмотри он на нее взглядом стороннего наблюдателя, а не участника событий, наверняка бы умилился и пустил слезу - столь привычный, родной вид бы он увидел. Но на Болотной стороннему наблюдателю делать было нечего - придя на нее единожды, человек либо становился ее завсегдатаем, либо же отторгал ее со всевозможной ненавистью. Болотную можно было любить, презирать или ненавидеть, но оставаться равнодушным к ней было нельзя. Именно она была олицетворением одного из главных слоганов столицы - "Moscow never sleeps". И действительно, произнося эти слова, подразумевался, безусловно, именно центр Москвы, буквально бурлящий энергией по ночам, как гигантский атомный реактор. На все это с высоты своего роста взирал памятник Петру Великому. У парапета набережной, отделяющего гуляющую молодёжь от мутных волн Москвы-реки, было многолюдно. Суровый антитабачный закон, строго запрещавший курение в публичных местах, в том числе в ночных клубах и барах, здесь соблюдался... менее тщательно, чем во многих других местах. В клубах посетителям разрешалось курить - неофициально, конечно. Вышибалы смотрели на столь вопиющее нарушение закона откровенно сквозь пальцы, старательно делая вид, что они не замечают густого табачного кумара. Это завсегдатаями Болотной крайне ценилось. А и то - для русского человека выпить и не закурить было оксюмороном, даже для некурящего. Однако люди все же выходили на перекур на улицу - куда приятнее было выйти на свежий воздух, проветриться, хоть на какое-то время прервать рёв музыки, извергаемой из мощной звуковой аппаратуры. На перекуре можно было познакомиться с девушками, просто угостив их сигаретой или зажигалкой, спокойно, не перекрикивая друг друга, обсудить какие-либо вопросы, просто полюбоваться на ночную Москву. А потому на набережной было всегда многолюдно. И ещё двое парней, неспешно вышедших на набережную, должны были смешаться с толпой. Однако они решительно двинулись в сторону от основной компании, где вовсю раздавались шутки и смех, где молодые люди неуклюже подкатывали к дамам, а те снисходительно прощали им их неуклюжесть. Отойдя достаточно далеко, чтобы ни доносящаяся из клуба музыка, ни шумная компания не доставляли им неудобств, они остановились. Тот, что пониже, ловким, уверенным движением извлёк из внутреннего кармана портсигар, элегантно раскрыл его, щёлкнув кнопкой. Щелкнула зажигалка, ещё два огонька добавились к великому множеству огней ночной Москвы. Если бы со стороны за ними наблюдал художник-портретист, физиогномист или кто иной, умеющий по внешним признакам читать внутренние особенности людей, он бы отметил поразительную особенность - насколько эти двое были разными, настолько же они были похожи друг на друга. Внешне они были абсолютно разными. Один - высокого роста светловолосый крепыш с голубыми глазами, стереотипный ариец с плакатов Третьего Рейха. Красиво и стильно одетый, он отвечал современным стандартам мужской красоты своего поколения. Его открытое доброе лицо без каких-либо признаков растительности прямо-таки излучало жизнелюбие и азарт. Было очевидно, что "Ариец" любит и умеет быть в центре внимания, более того, он в нем готов купаться часами. Именно такие становились заводилами в детских и юношеских коллективах, обладая достаточной харизмой для того, чтобы застолбить за собой место предводителя. Данный типаж, впрочем, имел достаточно короткий и емкий термин, обозначающий всю его сущность - "альфа-самец". Второй был во многом противоположностью первому. Чуть ниже, худой и жилистый, он обладал гораздо менее запоминающейся внешностью. Темно-русые волосы, карие глаза, аккуратная шкиперская бородка - внешность куда более заурядная, нежели у его спутника. Одет, впрочем, ничуть не хуже, и мимолетному взору он показался бы таким же характерным альфа-самцом, весёлым тусовщиком и прожигателем жизни, как и "Ариец". Однако же опытный взгляд без проблем выделил изъян в тщательно рисуемом им образе, который выдавал его с головой - как автомат ППШ советского разведчика в классическом анекдоте про Штирлица. Лицо. Не такие лица были у беспечных гуляк. Грубые черты лица, будто вырубленного из гранита, казались уместными для сержанта пехоты, колючий, цепкий взгляд внимательных глаз - для следователя или сотрудника спецслужб. Если бы у профессионала из силовых структур спросили, кто из этих двоих более опасен, он, не задумываясь показал бы на второго, несмотря на то, что тот уступал в габаритах своему более крепкому товарищу. Его глаза, в которых застыла холодная жестокость, служили для компетентных людей четким маркером "опасность!". Его лицо, его глаза выдавали с головой тот факт, что здесь, среди бурной, шумной, праздной толпы он не чувствует себя своим - в отличие от "Арийца". Если "Ариец" был характерным лидером, вожаком, из которого харизма лилась через край, то при взгляде на второго скорее напрашивались слова "серый кардинал" - человек, в силу тех или иных причин не могущий быть первым лицом, однако имеющий значительное влияние на принятие решений, если не откровенно руководящий от его имени, и остающийся при этом в тени. Неискушённому человеку, например, начинающему психологу-спецслужбисту, показалось бы, что вдвоём "Ариец" и "Кардинал" составляли пару "тайный кукловод при короле-солнце", однако же, будь при нем опытный наставник, тот указал бы неофиту на ещё один важный момент. Сходство. Внешне эти двое были столь непохожи, что это отлично маскировало имеющееся между ними сходство. Отчасти здесь ещё была заслуга "Арийца", который был куда более умелым актёром, нежели "Кардинал". Лишь приглядевшись, увидя спрятанные им жёсткие складки на лице, некую фальшь во взгляде, становилось понятно, что он и "Кардинал" - одного поля ягоды. Оба они хлебнули достаточно и горя, и невзгод, оба привыкли командовать, а не подчиняться, оба смотрели в глаза смерти, оба не чуждались риска. И потому "Кардинал" не мог быть закулисным кукловодом, дёргающим ниточки куклы-"Арийца". Соратником, советником, помощником, сподвижником - но не марионеточником. Меншиков при Петре, Берия при Сталине, Малюта Скуратов при Иване Грозном - таковых примеров в русской истории хватало. Впрочем, чтобы подумать обо всем этом, за ними должен был наблюдать опытный оперативник ФСБ, обладающий широкими познаниями в истории. Но такового среди группы подвыпившей молодежи, стоявшей ближе всех к этой странной парочке, не нашлось. А если бы он и нашёлся - то невелика вероятность того, что он уделил бы внимание не прелестям кокетливо хихикающих девчонок, а этим двоим. Все-таки в ФСБ работали преимущественно мужчины с вполне традиционной половой ориентацией. Эти двое успели выкурить до половины сигареты каждый, прежде чем "Ариец" нарушил молчание, негромко спросив: - Ну как тебе? - Терарриум... - ответил ему "Кардинал", выпустив в начинающее уже светлеть небо струйку табачного дыма и скривившись. - Я бы сказал другое слово, конечно, но не буду. Думаю, ты прекрасно понял, о чем я. - "На войне такое не слушают?" - усмехнулся блондин, щелчком пальца стряхнув пепел в Москву-реку. "Кардинал" усмехнулся в ответ, оценив приведённую собеседником цитату из "Брата-2", повернулся к реке и, облокотившись на парапет, задумчиво посмотрел на покрытые вызванной лёгким утренним ветерком рябью воды Москвы-реки. - Люблю этот фильм, но тут явная ошибка режиссёра. Ты знаешь... на войне всякое слушают. Я лично знал одного мужика, спецназовца, так тот был фанатом Киркорова, причём ярым! Морду бил за оскорбление своего кумира! Парадокс! А разгадка одна - у них в Чечне на всю роту была одна лишь кассета с Киркоровым - вот они и крутили ее день за днём. Понимаешь, музыка для солдата - портал в другой мир, где нет войны, окопной грязи и смерти друзей. Никто на фронте не будет слушать "Любэ", уж поверь. Вот мы, например... - Ты опять? - прервал его "Ариец", все это время внимательно изучавший профиль собеседника. - Что, заметно? - Да. "Кардинал" сделал некое внутреннее усилие над собой, и словно изменился внешне - из глаз исчез холодный злой огонёк, острые, рубленые черты лица смягчились и разгладились. Теперь он куда больше напоминал клубного тусовщика, нежели неопытного офицера наружного наблюдения, прикинувшегося таковым. - Так-то лучше! - удовлетворенно хмыкнул "Ариец", однако досадливое выражение лица осталось. Закурив новую сигарету, он горячо и торопливо заговорил: - Неужели ты даже здесь не можешь не вспоминать об этой долбаной войне? Ты уже давно здесь, вокруг другая жизнь, а ты живёшь этими воспоминаниями уже полтора года! Пойми, ты так заживо съедаешь себя изнутри! Оглянись вокруг, пойми, что ты давно уже не там! "Кардинал" досадливо дёрнул щекой, и, виновато потупившись, произнес: - Я стараюсь. "Ариец" улыбнулся, хлопнул друга по спине и подбодрил его: - Все получится! Я тебе помогу! Я из тебя ещё сделаю самого настоящего короля ночной Москвы! И так это прозвучало искренне и честно, и в то же время горделиво-нелепо, что "Кардинал" не выдержал и рассмеялся. По-доброму, от души, без следа какой-либо злости во взгляде. Искренне смеющийся, он уже ничем не напоминал плохого шпиона в стане врага, а был тем, кем и должен был быть - молодым и полным сил и энергии парнем двадцати лет, на миг совершенно забывшим, что полтора года назад он, восемнадцатилетний мальчишка, одев на плечи погоны и взяв в руки автомат, отправился на войну добровольцем, где и осталась навсегда его юность. В его добром и искреннем смехе выражалась надежда на лучшее, на то, что он сможет переломить, оставить за бортом негативный бэкграунд и просто жить и радоваться жизни. Отсмеявшись, "Кардинал" хлопнул "Арийца" по спине в ответ: - Идемте же выпьем... лейтенант!