the executioner.

- Ну-ка, сгинь отсюда, грязное отродье! – злобно прошипела женщина, едва завидев, как к её палатке с овощами подошёл тощий юноша, грязные отросшие волосы которого ежесекундно грозились вывалиться из куцего хвостика. Мальчик крупно вздрогнул и рефлекторно весь сжался, отпрыгивая в сторону, чтобы замахнувшаяся палкой женщина не достала до него. - Я просто хотел… - парень сунул руку в карман, но не успел достать звякнувшие монеты, как резко пришлось пригнуться, дабы избежать столкновения со всё же кинутой в него палкой. - Вон отсюда! Даже не приближайся больше ко мне! Сын мерзкой еретички! – казалось, ещё немного, и изо рта озлобленной женщины начнёт брызгать пена. Покорно опустив голову, юноша двинулся дальше, стараясь не подходить близко к косящимся на него людям, внимание которых привлекли вопли женщины. Со всех сторон слышалось «- Зачем она так с ним? – Ты не знаешь? Его мать была приговорена к казни Святой Инквизицией лет пять назад. Мальчишка вырос без матери, наверняка воришка или ещё что похуже. А может, и сам о чём-то запрещённом думает или в Бога не верит, мелкий паразит». Было уже не привыкать к подобным шепоткам вокруг, поэтому он просто молча шёл дальше, никак не показывая ни единой эмоцией, что слышит чужие разговоры и замечает на себе заинтересованные, осуждающие и полные ненависти взгляды людей. Погрузившись в свои мысли по поводу того, что ответить старухе, с которой он живёт вот уже почти пять лет и которая ему то ли двоюродная бабка, то ли троюродная прабабка, а может, вообще не родственница, когда та спросит, почему он не купил овощи – ведь отговорка вроде «они опять меня прогнали, потому что мою мать сожгли на костре» для семнадцатилетнего парня, который должен уже решать свои проблемы, прозвучит глупо – юноша не заметил, как забрёл в узкий проулок, где и днём-то людей было не встретить, а вечером тем более. В воздухе стоял смрад помоев и грязи, которых и на улицах-то было достаточно, а в таких переулках тем более. После коротких мысленных дебатов с самим собой на тему «развернуться и выйти на улицу, получить пару тычков от людей и пройти другой дорогой» или «ускорить шаг и быстрее миновать проулок», он склонился ко второму варианту, но стоило ему разогнаться, как внимание привлёк окрик от компании мальчишек, идущих навстречу. - Эй, Чанёль! – Чанёль вжал голову в плечи, пытаясь не замедлять шаг, но стоило ему поравняться с компанией, как один из парней рывком остановил его, схватив за плечо. - Что? – стараясь не показывать страха, юноша поднял взгляд на говорящего. - Куда идёшь? – несмотря на дружелюбный тон, в глазах виднелось презрение. - Домой, - раз уж пройти спокойно не дают, лучше не нарываться. - Куда домой? – в разговор вмешался другой парень, который, в отличие от первого, даже не пытался скрыть насмешки в голосе. – У тебя же нет дома, Пак, с тех самых пор, как твоя мамочка умерла, - Чанёль перевёл на него озлобленный взгляд, забыв о намерении не провоцировать конфликт и не поддаваться, но это никого не смутило. – Ой, подождите, она же не умерла, а была позорно сожжена на костре после диких пыток, какая незадача, ошибся, - парень загоготал, не разрывая зрительный контакт с раздражённым Чанёлем, который сжимал кулаки, хотя понимал, что со своим субтильным телосложением ничего не сделает тройке здоровых парней. - Ну что, Пак, за что её сожгли-то? – в разговор вмешался третий. – Может, она ведьмой была, а все это просто скрывают и прикрывают это тем, что она распространяла ересь, а? Каково это – быть нагулянным сыном шалавы, которая даже не знала, кто отец её сына, а в итоге закончила свою жизнь на костре, оставив единственного сыночка на съедение людской ненависти? - Пошёл к чёрту, - выплюнул Чанёль, не выдержав наглого взгляда трёх пар глаз. – Мой отец живёт в другой стране, он торговец. - К чёрту пошла твоя мамочка и сейчас успешно жарится в аду, Пак, - второй из тройки засмеялся, довольный шуткой. – А про отца – это тебе твоя шалава-мать сказала? Удобно прикрывать твоё азиатское происхождение тем, что твой отец живёт на другом конце света, не правда ли? Чанёль дёрнулся навстречу, но не успел ударить, как двое других схватили его за руки и выкрутили их, заставив опуститься на колени, морщась от боли. - Пак, ты совсем страх потерял? – тот, что не держал его за руки, наклонился, чтобы заглянуть в глаза. – Мы тебе его сейчас вернём, с радостью, - первый удар ногой последовал в живот, заставляя Чанёля ещё больше согнуться и закашляться, второй, уже рукой, пришёлся на лицо, разбивая губу. Парень замахнулся снова, но замер, услышав чей-то окрик. - Чанёль? – обеспокоенный голос взрослого мужчины, который приближался к ним, заставил парней струсить и разжать руки, отпуская Пака, который упал на четвереньки, больше никем не удерживаемый. Хулиганы отошли чуть в сторону, с опаской глядя на того, кто посмел вмешаться. - Бэкхён! – Чанёль поднял голову и, пошатываясь, встал, когда мужчина протянул ему руку. Мужчина, удостоверившись, что юноша может стоять сам, перевёл взгляд на постепенно отходящих в сторону улицы парней. - Быстро ушли отсюда, и только посмейте его тронуть ещё раз. Больше не взглянув на побежавших прочь мальчишек, Бэкхён снова обратил всё внимание на Чанёля, вытирающего рукавом кровь с губы. - Идём ко мне, приведём тебя в порядок, - молча кивнув, Чанёль двинулся следом, но долго образовавшуюся тишину не выдержал. - Они тебя испугались. Так странно, ты же совсем не выглядишь грозно. - Будто ты не знаешь, за что меня боятся, - усмехнулся мужчина, не сбавляя шаг. - Плюсы быть палачом инквизиции? - Наверное, единственный плюс. Поняв, что на разговор Бэкхён не настроен, Пак замолчал. Войдя в жилище старшего, где до этого он был лишь несколько раз, юноша нерешительно сел на скамью, окидывая взглядом стены. - Подожди минутку, - кинул Бэкхён и скрылся за дверью, откуда вскоре появился с тазом воды и куском ткани. – Тебе только по лицу попали? Ещё что-то болит? - Пнули по животу до этого ещё, болит, но не сильно, - Чанёль болезненно зашипел и зажмурился, когда мокрая ткань коснулась губы, стирая кровь с неё и подбородка. - Сними рубаху, посмотрю, - стерев кровь с лица, Бэкхён отодвинул таз, выжимая тряпку. Быстро сняв указанный предмет одежды, Чанёль передёрнул плечами, ёжась от холода, царящего в чужом доме. Чувствовалось, как тот не обжит – будто тут никто и не бывает дольше, чем на пару часов в сутки. - Синяк уже проявляется, - ледяные пальцы коснулись впалого живота, отчего Чанёль втянул его ещё больше. – Думаю, ничего страшного. Синяк, конечно, будет не очень красивый, но я его сейчас намажу средством из трав, должно немного помочь. - Хорошо, - промямлил Чанёль, который в принципе не знал, что стоит отвечать в таких случаях, но ответ по его мнению всё же был нужен. А затем спохватился. – Ой, то есть, спасибо. - Да не за что, - Бэкхён на долю секунды улыбнулся, затем снова возвращая серьёзный вид. Его пальцы, уже в какой-то мази, снова коснулись живота юноши, слабо нажимая на проявляющийся синяк, отчего тот замычал. – Потерпи немного, - взгляд зацепился за выступающие рёбра. – Боже, ты такой худой. С кем ты живёшь? - Со старухой, которая была нашей с мамой соседкой, - слабо улыбнулся Чанёль, следя взглядом за тонкими пальцами, которые вытирали остатки мази об тряпку. – Когда моя мама умерла… Когда её казнили, старуха забрала меня к себе. Ты чего? Бэкхён закусил губу, уставившись в одну точку. Наверное, это единственное, за что его до сих гложет совесть после стольких проведённых казней. Рано или поздно привыкаешь лишать жизни людей, часть из которых даже ни в чём не виноваты, но некоторые не дают покоя в течение многих лет. - Грязная грешница! Я снова тебя спрашиваю – признаёшь ли ты то, что несёшь ересь в народ, утверждая, что Господа Бога не существует? – несмотря на ярость в голосе, священник, возглавляющий инквизицию, сохранял невозмутимое лицо, равнодушно глядя на женщину, которая уже с трудом ворочала языком, обожжённым горячей водой, которую ей заливали в глотку. - Нет, - еле слышно, но достаточно для того, чтобы чуткий слух священника уцепился за слово. - Бэкхён! Ещё воды. Только не кипяток, мне нужно выбить из неё признание, а сварить её заживо будет слишком просто для неё. Ну, ты и сам знаешь своё дело. Продолжай пытку, я вернусь через пять минут. До этого стоящий в стороне палач, чьё лицо скрывал чёрный капюшон, практически незаметно кивнул и взял в руки горячий чан с водой. Когда священник покинул подвальное помещение, Бэкхён подошёл ближе к женщине, которая лежала на спине, прикованная на руки и за ноги, и в страхе смотрела на приближающуюся к ней тёмную фигуру, закрытую от взгляда плащом. Когда палач взял в руки воронку, через которую и должен был заливать в рот жертвы воду, та в панике замотала головой. - Пожалуйста, - обожжённый язык еле ворочался, но она из последних сил пыталась разжалобить мужчину. – У меня сын! У него нет никого, кроме меня! Ему всего двенадцать! Пожалуйста! Пожалей моего ребёнка! Никак не отреагировав, Бэкхён поднёс воронку ко рту женщины, но та сжала зубы, не давая пропихнуть её между зубов. С силой сжав пальцами одной руки челюсти женщины, он добился того, что она от боли приоткрыла рот, и тут же пропихнул в него воронку, игнорируя громкое мычание и капающие из её глаз слёзы. Кипяток лился медленно – несмотря на молодой возраст, палач хорошо знал свою работу, знал, как сделать так, чтобы несчастная жертва инквизиции страдала как можно дольше. На казнь, которую священник объявил публичной, пришло немало народу – больше просто поглазеть в качестве развлечения, чем действительно осудить еретичку. Приговор прокурор зачитывал медленно, явно получая от этого удовольствие, пока обессиленная от пыток женщина висела, привязанная над сваленными в кучу дровами, будучи не в силах даже поднять голову на крики своего сына, который не мог пробиться через толпу. Заслышав детские вопли, Бэкхён, который до этого неподвижно стоял около прокурора, держа в руке горящий факел, заинтересованно поднял голову, взглядом ища мальчика. Хоть какое-то развлечение в казнях, которые проходили всегда по одному сценарию. - Мама! – детский крик прозвучал так громко и отчаянно, что заглушил речь прокурора, поднявшего удивлённый взгляд с текста документа на мальчика, который всё же смог прорваться через толпу и уже почти достиг места будущего костра. - Держите мальчишку! – рявкнул прокурор помощникам, которые тут же перехватили ребёнка, не давая ему приблизиться к неподвижной матери. - Мама! Не трогайте мою маму! – ребёнок заходился в рыданиях, не оставляя попыток вырваться из рук мужчин, которые его удерживали. Где-то в глубине души Бэкхёна, которая за огромное количество казней, где он присутствовал или приводил приговор в исполнение, уже будто зачерствела, зародилась капля сочувствия к ребёнку. Мать было не жалко – она виновата и заслуживает наказания, а вот мальчишка ни в чём не виноват. Откинув глупые мысли и жалость, Бэкхён сосредоточил всё внимание и начал вслушиваться в речь прокурора, выжидая момент, когда он должен будет поджечь костёр. Крики мальчика, который снова принялся неистово дёргаться, когда Бэкхён медленно двинулся к кострищу с факелом, с каждым шагом будто царапали сердце. Кажется, это был первый раз, когда на казнь пришёл ребёнок жертвы, да ещё и такого юного возраста. Сколько лет мальчишке, Бэкхён не знал – он помнил, что женщина сбивчиво шептала это во время пыток, но цифру не запомнил. Однако по одному виду мальчика было понятно, что тот ещё совсем не способен к самостоятельной жизни, а уж то отчаяние, с которым он смотрел на фигуру в плаще со скрытым капюшоном лицом, которая с каждой секундой приближала смерть его мамы… Неожиданно для самого себя мысленно попросив прощения у мальчика, Бэкхён опустил факел, огонь с которого перекинулся на сухую траву и мелкие ветки, а с них начал переходить на крупные куски дерева. Женщина громко закричала, когда огонь лизнул её ноги и начал подниматься выше, и её крик слился с криком ребёнка, который обливался слезами, неотрывно глядя на смерть мамы, с которой ему даже не позволили попрощаться после её ареста. - Мама! Нет! – мальчишка всё же вырвался из рук отвлёкшихся мужчин и бегом рванул к костру, но был перехвачен Бэкхёном, которому пришлось бросить факел – смерть мальчика, который, не задумываясь, бросился бы в костёр, он бы себе не простил. Прижав того двумя руками к себе, Бэкхён насильно отвернул его от костра, чтобы тот не смотрел на огонь, пожирающий его мать, кожа которой уже покрывалась волдырями и начала источать запах горелой плоти. – Горите все в аду! И ты тоже! – мальчик начал бить кулаками по телу Бэкхёна везде, где дотягивался, но тот даже не пытался перехватить детские ручки, понимая, что заслужил. Обессиленно повиснув в чужих руках, Чанёль поднял взгляд вверх, но так и не смог увидеть лицо палача под капюшоном. – Ненавижу тебя, надеюсь, с тобой случится то же самое. - Бэкхён? – осторожно переспросил Чанёль, трогая за руку зависшего старшего, лицо которого ничего не выражало. Тот наконец вынырнул из своих мыслей. - А? Всё в порядке, - мужчина натянуто улыбнулся. – Я тебя накормлю, ты худой такой, смотреть больно. Пошли. Накинув на плечи рубашку, Чанёль, будучи откровенно голодным, всё же двинулся следом за Бэкхёном в кухню, хотя было совестно брать еду у человека, который ему, по сути, вообще помогать не обязан. - Мне неудобно, я могу дома поесть… - нерешительно выдавил он, смотря, как старший нарезает хлеб и наливает в плошку похлёбку. - Ешь, иначе обижусь, - мужчина второй раз за день улыбнулся, удивляя Чанёля, который вообще крайне редко видел на его лице какое-либо выражение, кроме отстранённости и серьёзности – профессия наложила свой отпечаток. - Ты сегодня в хорошем настроении. Улыбаешься и угрожаешь обидеться, будто тебе не тридцать с лишним уже, а десять, - глядя на старшего, Чанёль сам широко улыбнулся, засмеявшись, когда тот озадаченно нахмурил брови на его слова. - Ну, не круглые же сутки мне быть грозным палачом, общение с тобой хотя бы отвлекает и дарит разнообразие моим серым будням, - Бэкхён тут же прикусил язык, жалея, что вообще заикнулся про свою работу – кому, как не ему, знать отношение Чанёля к этому. Однако тот отреагировал спокойно. - Действительно, - повисла неловкая тишина, нарушаемая лишь причмокиванием Чанёля, черпающего суп. Его уши покраснели от неловкости, когда он заметил, как внимательно Бэкхён смотрит на то, как он ест. - Не смотри на меня, - буркнул он, пряча лицо за куском хлеба. - Почему это? – усмехнулся мужчина. - Смущаешь. - Значит, два года назад тебя не смущало меня преследовать в попытках подружиться после того, как я просто случайно проходил мимо и спас тебя от очередных хулиганов? – Бэкхён умолчал про то, что в течение пяти лет наблюдал за жизнью мальчика, перед которым ему до сих пор было стыдно. Заметив, что тот покраснел ещё больше, он усмехнулся. - Да ладно тебе, просто приятно смотреть, с каким аппетитом ты ешь. В моём доме никого не бывает, и я радуюсь твоей компании. - Опять смущаешь, - юноша дожевал хлеб и довольно выдохнул. – Спасибо за еду. Я пойду, наверное, а то старуха потеряет меня. - Я тебя провожу, - Бэкхён одним жестом остановил готового начать возражать Чанёля. – Ты даже в начале вечера умудрился наткнуться на неприятности, так что не спорь, - он растрепал волосы парня, когда тот обиженно надулся, и замер, почувствовав, как тощее тельце прильнуло к нему, а цепкие руки крепко обняли. - Спасибо, - сбивчиво шепнул тот в шею ошарашенного Бэкхёна. – За еду, за то, что постоянно помогаешь мне. За то, что ты такой замечательный. Бэкхён нерешительно обнял его в ответ. Знал бы Чанёль, насколько Бэкхён на самом деле не замечательный. Но силы воли и смелости признаться не хватает. *** С тех пор Чанёль зачастил в гости к Бэкхёну, который в тот вечер позвал его приходить каждый день, чтобы Бэкхён мазал его синяк и тот быстрее прошёл – брать мазь домой Чанёль категорически отказался, ссылаясь на то, что старуха точно заметит, а признаваться ей в том, что его бьют, он не хотел. Холодный и будто нежилой дом ожил – у мужчины были причины возвращаться в него и не оставаться ночевать чёрт знает где, лишь бы не находиться в одиночестве дома. Каждая встреча проходила по одному расписанию – сначала Чанёль извивался и жаловался, какая мазь холодная и какие щекотные прикосновения у пальцев Бэкхёна, затем тот его кормил (поначалу юноша жутко смущался и безуспешно пытался соврать, что не голоден, но бурчание живота его выдавало), а потом они говорили обо всём на свете. Кроме работы Бэкхёна – тот отказывался поднимать эту тему после неудачно закончившегося разговора о казнях. Тогда у Чанёля, видимо, было на редкость хорошее настроение, он развалился на постели Бэкхёна, пока тот сидел на табурете. - Слушай, - Бэкхён уловил в голосе мальчика волнение. – Тебе не жалко убивать людей? Мужчина вздохнул. Опять Чанёль тревожит воспоминания пятилетней давности, сам того не подозревая. - Мне не нравится эта тема. - Ну, ответь! – Пак состроил жалобное лицо. – Мне интересно, что ты чувствуешь, когда тебе приходится… - Довольно, - грубо обрубил Бэкхён. Заметив тень обиды на лице Чанёля, всё же со вздохом ответил. – Это моя работа, Чанёль, я ничего не чувствую, когда выполняю её. Те люди заслужили это, пойдя против церкви. В первые разы было жалко, потом нет. - Сколько ты уже работаешь палачом? - Восемь лет. - И за восемь лет ни разу никто не вызвал жалость? Ну, кроме первых казней, - поняв, что на этот вопрос Бэкхён отвечать не собирается, Чанёль снова начала канючить. – Бэкхён! - Один раз, - хрипло выдавил мужчина. - Что? - Один раз за восемь лет мне стало так стыдно, что я ненавидел себя. Это была женщина, я не знаю, была ли она виновата, но суд решил так. Сначала я пытал её, а потом проводил казнь. И только перед тем, как я поджёг костёр, мне стало ужасно жаль. - Оу… - Чанёль пожалел, что спросил. Сразу ведь было понятно, что Бэкхён не хочет об этом говорить, но в итоге Пак добился ответа и, видимо, всколыхнул старые раны. В попытке отвлечь мужчину он не придумал ничего лучше, кроме как… - Не убивайся ты так, ты не виноват. Ты же не мог отказаться выполнять приказ. Я думаю, ты заслуживаешь прощения уже тем, что помнишь эту женщину, а не забыл её, как сотни других осуждённых на казнь. Уверен, палач, казнивший мою маму, даже лица её не помнит и живёт спокойно. До боли в груди хотелось ответить, что помнит и лицо, и имя. И маленького Чанёля, из последних сил бьющего его кулаками по груди. Но не получилось. *** Меньше всего Бэкхён хотел бы, кроме разговоров о своей работе, чтобы Чанёль увидел её. И его грудь будто сжало тисками, когда на очередной публичной казни он заметил в первых рядах в толпе знакомое лицо. Юноша слишком внимательно разглядывал закутанную в плащ фигуру, будто понимая, кто именно из десятка палачей скрывается под капюшоном. Вопреки ожиданиям Бэкхёна, который украдкой кидал взгляд на парня, тот даже не вздрогнул и не закрыл глаза, когда огонь охватил тело девушки, обвинённой в колдовстве. Лишь смотрел на языки пламени, не моргая, пока тело полностью не обуглилось. К тому времени большая часть зевак разошлась, а сам Бэкхён должен быть дождаться, пока огонь не потухнет, поэтому стоял в стороне, в душе умоляя небеса сжалиться и не позволить Чанёлю решить подойти к нему сейчас. Мужчина смог выдохнуть только тогда, когда уже ушёл домой. Однако на пороге его дома его встретил Чанёль, ушедший с казни незадолго до него самого. Окинув взглядом фигуру в плаще, но уже с опущенным капюшоном, Чанёль поднялся на ноги. - Я знал, что это ты. - Поздравляю, интуиция тебя не подвела, - пробормотал Бэкхён, отпирая навесной замок. Младший без приглашения зашёл следом, морщась от запахов, впитавшихся в плащ на казни. - А её тебе не было жалко? - Господи, ты теперь о каждом казнённом будешь так спрашивать? – не выдержал Бэкхён, скидывая пропахшую гарью одежду, ничуть не смущаясь присутствия парня, который стыдливо отвёл взгляд. – Увидел мою работу, теперь доволен? Я могу наконец отдохнуть от твоих бесконечных вопросов на эту тему? – нервными движениями натягивая чистую одежду. Жалости или ненависти к себе за лишение жизни ещё одного человека он не чувствовал, но почему-то было стыдно перед Чанёлем, и это ужасно раздражало – его внутренний покой, практически не нарушаемый в течение стольких лет, оказался разрушен. - Бэкхён, я не… Не это имел в виду… - Чанёль жалобно заломил брови, чувствуя себя неловко перед Бэкхёном, выражение лица которого не оставляло сомнений в том, насколько он зол. - Ну, скажи, что ты тогда имел в виду? Зачем ты пошёл туда? – мечущийся туда-сюда мужчина резко остановился прямо перед юношей и вперился в того взглядом. - Я хотел сам увидеть это, - выдохнул Чанёль, не смея поднять взгляд. – И я теперь могу точно сказать тебе, что моё отношение к тебе не испортилось из-за того, что ты казнишь людей. Хотел узнать и увидеть самое ужасное, на что ты способен, чтобы быть уверенным в том, что однажды внезапно не отвернусь от тебя, увидев твою работу через несколько лет. Поэтому сделал это сейчас. - Зачем тебе это? – Бэкхён, казалось, немного успокоился, пару раз глубоко вдохнув. – Я отвратительный человек, Чанёль. Ты не знаешь и малой части моих грехов. И моего самого ужасного поступка. - Я хочу их узнать, - шепнул младший, боясь сказать что-то лишнее, что снова разозлит Бэкхёна. - Зачем? – от недоумения Бэкхён замер и затем опустился на кровать, усаживаясь рядом со сжавшимся Чанёлем. Вместо ответа юноша навалился на старшего, который с трудом удержался в сидящем состоянии, обнимая его и утыкаясь носом в солёную от пота шею. - Чанёль, - казалось, голосом Бэкхёна можно было резать стекло. Удерживать невозмутимость удавалось всё труднее, рефлекторно хотелось в ответ обнять дрожащее худое тело. - Выслушай, - парень шмыгнул носом, но его слёз Бэкхён не чувствовал. – Я не считаю тебя ужасным человеком. Ты самый лучший. Тебе просто досталась такая ужасная работа, а сам ты очень светлый и добрый, ко мне никто так не относился, как ты. Поэтому я хотел увидеть - я бы никогда не простил себе, если бы мы с тобой сблизились ещё сильнее, а через несколько лет я бы увидел, как ты лишаешь кого-то жизни, и не выдержал бы этого, предал бы тебя и твоё доверие. Наверное, нужно было раньше, но я не мог решиться. Бэкхён аккуратно положил ладони на чужую спину, принимаясь поглаживать её, кончиками пальцев чувствуя выпирающие позвонки. - Ты мне нравишься, Бэкхён, - почти неслышно шепнул Чанёль, сильнее вжимаясь в чужое тело в страхе, что его сейчас ударят. Гладящие его ладони на секунды замерли, а затем продолжили свои движения, расслабляя юношу. Бэкхён думал. Этот бедный ребёнок всегда глядел на него преданно, как побитая собака смотрит на хозяина, и от мысли об этом Бэкхёну становилось только хуже – он вспоминал того мальчишку, плачущего при виде смерти своей матери, и осознавал, что причиной этих слёз стал он. Он не заслужил любви неопытного мальчишки, который всю свою нерастраченную за годы недолгой жизни нежность пытался теперь выплеснуть на того, кто его прикормил и ласково погладил за ушком. - Чанёль, я не… - Тебе не надо меня любить, я не прошу! Дай мне любить тебя, пожалуйста, - Чанёль наконец оторвался от шеи старшего, переводя испуганно-надеющийся взгляд на глаза того, боясь увидеть там презрение. - Это грех, - юноша снова сжался, услышав это. Ну, зато он попробовал. - Можешь меня выдать прокурору, я не буду сопротивляться, - глухо произнёс он. – Но моё единственное желание – я хочу, чтобы казнь проводил ты. - Я… Я не буду тебя выдавать, Чанёль. Как я могу? – Бэкхён нерешительно коснулся ладонью чужих волос, пропуская их между пальцев. Он не имеет права касаться мальчика, которому сломал жизнь, но искушение так сладко. Макушка уткнулась в ладонь в попытке продолжить ласку. - Можно, тогда я… Один раз… - парень умоляюще посмотрел на старшего, нерешительно опуская дрожащую руку тому на живот и скользя ниже. Бэкхён перехватил чужую ладонь. - Нет, Чанёль. Ты ещё мал. - Мне семнадцать! – нижняя губа задрожала от обиды. - А мне тридцать один, - Бэкхён натянуто улыбнулся. – Я не могу этого сделать. - Бэкхён, пожалуйста, - мужчина прикрыл глаза, не в силах выдержать умоляющий взгляд. – Если ты ко мне хорошо относишься, пожалуйста. Мог ли Бэкхён отказать ребёнку, стыд перед которым уже в течение пяти лет затапливал его сознание? Ради Чанёля он готов был сделать всё, что угодно, стоило только вспомнить, как сильно он виноват перед ним. - Прости меня, - тихо шепнул он, опрокидывая удивлённо выдохнувшего воздух Чанёля на спину. Тот растерянно захлопал глазами, не зная, куда деть руки, и весь сжался, когда сухие губы Бэхёна коснулись нежной кожи шеи. Сдавленный стон сорвался с губ Чанёля, когда зубы прикусили участок под ухом, а затем легонько сжали мочку, всасывая её в рот. Юноша выгнулся, зажмуривая глаза. - Такой чувствительный, - горячее дыхание опалило ушную раковину, а к лицу прилила краска. – Расслабься. Младший облизал пересохшие губы и обмяк под придавившим его крепким телом, чувствуя от первой в своей жизни близости с кем-то отголоски нарастающего возбуждения. Казалось, что холодные руки, так сильно контрастирующие с горячей кожей Чанёля, находятся везде сразу – только что пальцы любовно оглаживали выступающий кадык, вот они уже лезут под рубаху на животе, а теперь сжимают бедро. Жалобно простонав, когда чужая ладонь с нажимом проехалась по внутренней стороне бедра, чуть не доходя до паха, Чанёль наконец осмелился коснуться старшего, хватая его за плечи и с силой сжимая пальцы от наплыва ощущений. Жар собирался где-то внизу, где требовательные, но аккуратные пальцы уже массировали отзывающийся на прикосновения член через ткань. - Бэкхён, - проскулил Чанёль, не зная, куда деться от рук и губ, смазанно целующих шею и ключицы. - Не бойся, - не особо обнадёжило, пришлось несколько раз глубоко вдохнуть. Чанёль заёрзал, когда прохладный воздух лизнул обнажившуюся грудь, отчего кожа покрылась мурашками. Тут же горячее дыхание спустилось ниже, согревая тощее тело. Губы ласково прихватывали соски, выбивая из мальчишки стоны, в коротких перерывах шепча что-то неразборчивое для затуманенного сознания Чанёля, но определённо ласковое, если судить по интонации. Влажный язык прошёлся по груди, вернулся на выпирающие ключицы, а затем резко опустился к низу живота, отчего тот мгновенно оказался втянут так, что, казалось, даже дышать невозможно в таком положении. Кожу и слух обжигали еле слышимые «красивый», «невероятный» и непонятное для Чанёля «прости», повторяемое едва ли не ежеминутно. Бэкхён бережно оглаживал слишком нежную кожу кончиками пальцев, а затем проводил ту же дорожку губами, оставляя ему одному видимые метки. В голове снова всплыла картина пятилетней давности, а перед глазами на кровати самого Бэкхёна лежал распластавшийся юноша, жмурящийся от нетерпения и тихо постанывающий, пальцами стискивающий жёсткие волосы на голове мужчины, когда тот сжимал губами кожу на плоском животе. Но остановиться уже не было сил – стоило представить обиду в карих глазах Чанёля, если Бэкхён сейчас посмеет всё прервать, как на душе начинали скрести кошки. Хотя бы в этом он должен порадовать юношу. Даже если самому от себя противно – не из-за подобных отношений и парня, лежащего под ним, а из-за собственного чувства вины и желания хоть как-то исправить то, что он лишил мальчика заботы и любви. Короткая растяжка смазанными вязкой слюной пальцами, от которой на красивых глазах выступили слёзы от тянущей боли, а затем первый аккуратный и невероятно медленный толчок внутрь, протискиваясь сантиметр за сантиметром в жаркую тесноту, собирая губами новые выступающие от боли слезинки. Когда Бэкхён, в панике оглядев скатившуюся по виску Чанёля каплю, попытался выйти, уже начиная снова себя ненавидеть за то, что кроме душевной боли длиной в несколько лет подарил мальчику ещё и физическую, тот намертво вцепился в его плечи, прижимая тело мужчины к себе и шепча: «Нет, стой, всё нормально». Пришлось, сжав зубы от того, насколько было жалко Чанёля, по которому видно, как ему больно, начать медленно двигаться, постепенно чувствуя, как тело под ним расслабляется, а проход растягивается под размеры члена. Отлегло только тогда, когда Чанёль перестал болезненно жмуриться на каждом аккуратном толчке и позволил двигать бёдрами быстрее, а сам нерешительно обхватил пальцами свой член, принимаясь двигать ими по длине. Почти каждый толчок сопровождался тихим мычанием или стоном, первоначально – боли, а позже уже с отголосками удовольствия. Последние движения, особенно резкие, заставили Чанёля рефлекторно сжаться, пока мужчина зубами и губами терзал его шею, уже пестрящую алыми следами. Выйдя буквально за секунду до оргазма, Бэкхён кончил на бледные, не видевшие солнца бёдра, зачарованно наблюдая, как белесые капли стекают вниз. Громкий стон заставил поднять взгляд выше и зацепиться им за ладонь, обхватившую член Чанёля в кольцо, по тыльной стороне которой медленно стекала сперма. Сам Чанёль пытался отдышаться, переживая (Бэкхён был наверняка уверен в этом) первый в жизни оргазм. Не отдавая себе отчёта в своих действиях, Бэкхён внезапно для самого себя перехватил дрожащую ладонь, которую Чанёль пытался вытереть обо что-нибудь, и прижал её к своим губам в невесомом поцелуе, не обращая внимания на то, что она до сих пор перепачкана семенем. Словив удивлённый взгляд, Бэкхён встал и прошёл в соседнюю комнату, не смущаясь своей наготы, пока сам юноша сидел на кровати, скрестив ноги так, чтобы прикрыться. Пришлось после недолгих уговоров поддаться и выставить себя на обозрение, когда мужчина вернулся с мокрой тканью, чтобы вытереть тело младшего. Бэкхён позволил себе небольшую слабость, покрывая лёгкими поцелуями каждый участок тела, который очистил, пока мальчик безудержно краснел. С трудом удалось убедить Чанёля остаться, доказать ему, что старуха его не потеряет на одну ночь – и это долгое убеждение стоило того, понял Бэкхён, когда засыпал, чувствуя чужое дыхание на своей шее и прикосновения к ней изредка причмокивающих во сне губ. Он обязательно признается Чанёлю, кто виноват во всех его бедах. Когда наберётся смелости. Но не сегодня.