Может быть

      Атмосфера врачебного кабинета могла навеять только неосознанный страх его хозяев и тянущую, назойливую тревогу. Ничего хорошего, одним словом. И уж тем более ничего хорошего нельзя было ожидать от врачей Объекта. Как правило они делились на две категории: отбитые садисты и безумные учёные. Иногда эти две крайности пересекались, в особо редких случаях — отсутствовали. Обычно это было видно сразу, однако, вспомнить или выявить что за доктор сегодня курировал крыло ависов Альва до сих пор не смог, беспокойно вжимаясь в спинку кожаного стула с фиксаторами (установленных по весьма понятным причинам) и вслушиваясь в то, что ему говорили.       — Как себя чувствуешь сегодня, Альва? Побочные эффекты от прошлого лекарства до сих пор не прошли? — Мутным взглядом оглядев помещение в очередной раз, мальчик тяжело вздохнул, тихо шепча:       — Нет. До сих пор… плохо вижу. И глаза болят, — на самом деле, болело гораздо больше, но глаза явно жгло сильнее и неприятнее всего, и если с остальной болью Альва успел свыкнуться — эта никак не давала покоя. Цыкнув безымянный доктор сверился с какими-то бумагами, бормоча что-то вроде «плохо», после чего обернулся к своему пациенту. Подойдя к нему почти вплотную он попросил посмотреть на его лицо.       — До сих пор ничего не видишь? — Медленное качание головой из стороны в сторону служило самым ёмким ответом. — Не видишь только лицо или что-то ещё не можешь узнать? — В этот раз ответа от Альвы пришлось ждать чуть дольше, поскольку ему понадобилось время, чтобы осмотреть, уже в который раз, всё вокруг, чтобы понять каждая ли вещь на своём месте или что-то расплывается перед глазами сильнее, чем должно.       — Нет. Только Ваше лицо.       — Хорошо, значит, агнозия не прогрессирует. Хоть какие-то положительные новости, — окликнув медсестру, доктор попросил принести новую вакцину, в то время как сам привычно осматривал глаза пациента, заодно вновь взял кровь для ДНК, и не только, тестов. Альва смутно представлял как работает осмотр и почему было видно, что Цвета он до сих пор не лишился. Кроме появившейся недавно гетерохромии. Фиолетовый глаз, в отличии от оранжевого, в чёрно-белом цвете явно был намного темнее и это никак не могло укрыться от чуткого взора, стоящего перед мальчиком врача.       Он был весьма профессионален и учтив, с интересом ловил каждое изменение, которое произошло с последнего осмотра и введения лекарств, в общем-то, явно принадлежал к группе безумных учёных, для которых доступ к Цветным был возможностью коснуться чего-то неизведанного. А заодно они могли бы похвастаться, что вложили свою лепту в то, чтобы избавиться от видения Цвета раз и навсегда. Кроме этого у него в кармане шуршал какой-то хлам, пока бархатный баритон успокаивал своего пациента, разъясняя что из себя представляет новая вакцина, иногда перегибая со степенью близости и излишним желанием успокоить, называя «малыш»… Всё же, это оказалось более, чем знакомо.       — Доктор Миллер, — хриплый голос Альвы в общей монотонности происходящего прозвучал слишком резко, отчего мужчина тут же замолчал, оборачиваясь на него, оставляя образцы крови в покое.       — Ты хотел о чем-то спросить? Тяжело вздохнув, Альва нерешительно поднял свои поблекшие глаза, внимательно глядя на врача. Внимательно, но абсолютно мертво.       — Да. Скажите честно… сколько… сколько я ещё выдержу такой курс? Даже если агнозия не прогрессирует… моё зрение тоже не сильно восстановилось… я-я… мне страшно. Хочу знать сколько мне осталось терпеть. Покачав головой, Доктор довольно долго думал что же ответить, но в итоге от ответа спасла наконец вернувшаяся с вакциной и шприцом медсестра, извинившись за нерасторопность. Альва же воспринял это молчание как-то, что терпеть ему придётся постоянную боль ещё долго. Возможно, даже дольше, чем он до этого был в Объекте. Сколько же теперь прошло времени? Уже исполнилось три года или ещё нет? Сам мальчик явно не мог дать ответ. Да и не очень-то хотелось знать точные цифры.       Присев перед пациентом на корточки, Доктор Альфред Миллер вложил его руки в свои, мягко улыбаясь (чего, конечно, Альва видеть не мог, но сам жест успокоения воспринял весьма благодарно). В мыслях у первого невольно даже пронеслось, что несмотря на то, что мужчина явно попадал в категорию безумных учёных совсем не был бесчувственным. Даже странно, что он работал в таком учреждении. А, может, это Альва потерял дар зреть в суть людей и просто обманулся внешней добротой. Оба варианта были валидны. Однако, совсем не имели смысла.       — Мы найдём лекарство и ты сможешь покинуть это место самостоятельно, поэтому просто потерпи немного, хорошо, малыш? — Неловко кивнув, мальчик едва улыбнулся. Он давно уже перестал верить в сказку, что он сможет отсюда когда-либо выбраться. Перестал верить уже тогда, когда с этажа ависов запретили выходить и видеться с остальными пациентами Объекта, а в случайно увиденной карте, заметил пометку «официально: мёртв». Альве просто пришлось понять, что это лишь вопрос времени. Наверняка такая смерть будет даже хуже и болезненней, чем истечь кровью или же задохнуться отравленным газом.       Пусто наблюдая за тем как прозрачная жидкость из шприца перетекает в вену, Альва внутри нервно засмеялся, едва морщась от боли, которая растекалась из левого предплечья по всему телу.       — Первые пару часов может немного поболеть. После должно пройти. Если нет — позови кого-нибудь из персонала. Или если проявятся побочные эффекты — тоже. Особенно, если усилится агнозия, хорошо? — Снова кивнув, Альва прижал вату к предплечью покрепче, тупя взгляд.       Просто такие инструкции казались бессмысленными. Даже если он был бы на грани смерти — никто из персонала не отзовётся. Боль, отказ органов, потеря памяти, психические повреждения — абсолютно нормальная реакция на любое из лекарств, что давали когда-то.       Поэтому Альва знал: это всё бесполезно.       Если весь день боль была более или менее терпимой и спасали лёгкие обезболивающие, всегда находившиеся в палате в ограниченном количестве во избежание суицидов, то ближе к ночи Альве оставалось лишь лежать, свернувшись калачиком и выть от боли. Вся постель была смята: одеяло почти полностью было скинуто с кровати, простынь скомкана и разорвана в неосознанных попытках заглушить боль, а подушка исцарапана и искусана. Ничего не спасало и не помогало. Бесполезные крики разбивались о стены палаты так и неуслышанные. Никто не хотел и не думал помогать. Всё это привычно и обыденно. Это нормально. Нормально чувствовать боль. Резко развернувшись и ударив кулаком о стену со всей силы, Альва рассмеялся в голос от накатившей вновь волны боли. С каждой секундой его лишь сильнее поглощало отчаяние. Хотелось кричать от боли, выть от того насколько всё безнадёжно, расцарапывая стену до сломанных ногтей, оставляя на идеально белой штукатурке кровавые разводы, разбить себе о ту же стену лоб, пальцы, локти, что угодно, лишь бы только заглушить, словно бы выламывающую все кости из суставов боль. А потом смеяться пока не останется сил, потому что всё бессмысленно. Всё повторится и из этого круга не сбежать. И не то чтобы Альва отказывал себе в удовольствии сделать всё это. Снова и снова. Снова. И снова. До тех пор, пока сознание не начало отключаться. И впиваясь ногтями в вены, тщетно надеясь расцарапать и их, в голове сидели только просьбы о помощи, желание, чтобы всё прекратилось раз и навсегда и слишком много извинений для себя и для прочих. Что перенести весь этот ужас просто не получается и теперь уже не остается ничего кроме как сдаться.       Поэтому, хрипло усмехаясь, на грани обморока, Альва в бреду шептал, исключительно для себя:       — В следующий раз, нужно будет попросить двойную дозу. Может… может тогда… может тогда всё и закончится? Может быть… — и среди утихающих всхлипов можно было лишь различить невнятное бормотание и снова тихие «прости». И лишь перед тем, как вовсе всему прекратиться, одиноко, спокойно и отчётливо прозвучало:       — Может, оно и к лучшему? Что для меня не существует «долго и счастливо»? Может, оно и к лучшему, что я не испорчу ничью жизнь, став чьей-то судьбой, раз моя — здесь… может быть… может быть…