Кто мы друг другу?

— Неужели ты совсем меня не помнишь? Совсем ничего? — с надеждой и нескрываемой горечью спрашивает Виктор, заглядывая в глаза парня, лежащего на белоснежной подушке. Его золотистые волосы спутались разметались по всей подушке, обрамляя такое любимое лицо. Однако в зеленых глазах лишь на мгновения проскочил огонек, но вскоре погас, ровно как и надежда на то, что Юра вспомнит его. Что он не сольется с массой тех людей, воспоминания коих так же улетели в бездну, ровняясь с нулем. Виктор не хотел верить, что он теперь ничего не значит в жизни подростка, который значил для него все. Комок подступил в горло, а недоумевающий взгляд мальчика сделал все еще хуже. Соленые слезы выступили на глазах Никифорова, именно поэтому он и решил отвернуться. За окном глухо завывал ветер, нося по воздуху бумажные пакеты от такос, пластиковые стаканчики и простые объявления о продаже недвижимости или чего-то подобного. Ветер срывал листья с деревьев, безжалостно, не давая даже шанса удержаться, унося их вглубь лесопарка, хороня их в пустой деревянной беседке и вокруг ее. Некоторые он там и оставлял, другие же отправлялись дальше — во мрак улиц города, в темноту парков, да и просто в никуда. Туда, где какой-то маленький ребенок случайно подберет их, после вклеивая их в свой альбом, а после забывая, что они существуют. Забвение — все, что уготовано листьям. Да и не только листьям. С людьми происходит все так же. Их забывают, забывают лица и фигуры, голос, цвет глаз. Забывают их место в судьбе. Виктор правда надеялся, что с ним такое случиться лишь после смерти и десяток лет вперед. Но случилось это гораздо скорее. Казалось, что он жил лишь только в памяти Плисецкого, теперь же и этого и у него нет. Есть только непонимающий взгляд и тупая боль в районе сердца. — Кто мы были друг другу? — тихий голос Плисецкого разрушил тишину и тяжелые вздохи фигуриста стали еще громче в безмолвии белой комнаты. — Я, я был твоим тренером, — Виктор соврал, и последняя ниточка оборвалась в его груди со звенящей болью, которая, кажется, разрывала его сердце, тысячами иголок впиваясь в его душу. — Тогда почему тебе так плохо? — это был уже не тот Юра. Не его характер, повадки и реакция. А может он просто не помнит даже самого себя. От этого во рту появилась характерная горечь. Невольно Виктор вспомнил тот день, когда Юра прятался под одеялом, боясь апрельской грозы, что началась совершенно неожиданно. Тогда голос Плисецкого звучал так же растерянно, как и сейчас. Витя улыбнулся, вспоминая то, как они целовались под одеялом, сжимая руки друг другу и отдавая всех себя. Тогда он увидел новую сторону Юрия Плисецкого, ту, которая нравилась ему больше всех остальных. Ту, которая до сих пор занимает особое место в сердце Никифорова. Он увидел настоящего Юру. Не подростка, который укрыт колючим панцирем от всего мира, а Юру, который боялся элементарных вещей и засыпал только в объятиях старшего. — Виктор? — тот же вопросительный тон. Наверно он слишком глубоко ушел в свои воспоминая, надеясь, что это всего лишь страшный сон. — Потому что боюсь за тебя, — на вздохе отвел юноша, сжимая в кулаке ткань дешевого больничного халата, который выдавали всем на входе. — Я приду завтра, — неожиданно для себя бросил старший, понимая, что больше не выдержит. Ему нужно дать волю эмоциям, чего тут он сделать не мог, не напугав тем самым Юру. — Пока, Юрио, — на автомате бросил Витя, разворачиваясь и выходя за белую дверь, едва не роняя халат, что безвольно висел на его плечах. Юрию показалось, что в его в голове пронеслось что-то. Но это было слишком быстро, не давая рассмотреть и понять все. Мальчик чувствовал себя потерянным. Ему было страшно, страшно, что он так и не вспомнит ничего. Сердце неприятно кололо, будто для его работы не хватало чего-то важного. Чего-то, что он не помнил. Виктор тем временем спускался по лестнице, уже секунд двадцать игнорируя вибрацию в кармане джинс. Кто бы это не был, брать трубку, а тем более разговаривать с кем-то желания никакого не было. Хотелось лишь сесть в дальний угол комнаты, закрыть глаза и жить воспоминаниями. Едва не споткнувшись, Никифоров вышел из этого жуткого места, насквозь пропахшего отчаяньем и спиртом, направляясь в кафе, которое было в паре кварталов от этого злополучного места. Такси Витя решил не брать, решив, что прогулка поможет проветрить мозг, выбросить все ненужное. Холодный ветер задувал под футболку, заставляя мужчину вздрагивать и теплее кутаться в серую ветровку, которую он надел еще вчера, не надеясь попасть домой еще пару дней. Он не первый день ночевал около кровати подростка, изредка переходя в другое отделение и проверяя дедушку Юры, что слег с инсультом после ужасающей новости о своем внуке. Странно, но он не винил Никифорова в том, что произошло, хотя мужчина и сам неплохо с этим справлялся, каждый день добивая себя больше и больше, обостряя чувство вины, глядя на экран монитора, который показывал сердцебиение его подопечного. Виктор встряхнул головой, понимая, что уже пару секунд стоит напротив их кафе, глупо глядя на неоновую вывеску. Голубоглазый дернул резную ручку, открывая дверь и погружаясь в сладкий запах корицы и кофе, коим пропахло это место. Он сел за столик у окна, открывая меню, но заранее зная, что закажет.