— Даша, слышишь?

      У Даши меркнет. Всё меркнет. Ещё несколько мгновений назад перед её чистым взором стояла целая куча детей, а вся команда мечтала о таком искомом ныне выигрыше. Марфина видела, какими уверенными были Илья и Денис, заприметила и то, как волновалась Соня. Сейчас, когда до заветного финала осталось всего лишь несколько шагов, а в глазах каждого из них читался неизъяснимый страх, девчонке хотелось провалиться под землю, исчезнуть, чтобы не видеть надоевшую ухмылку Марины и столь светлую, но до абсурда отталкивающую ныне улыбку Дениса.       Слёзы наворачивались быстрее и быстрее с каждым новым шагом детей в сторону команды красных. Она сжимала 'проклятый' синий и мечтала лишь о скором побеге, о том, как избежать последующих насмешек Марины и укора со стороны друзей, на чьи плечи ляжет такое невыносимое и, порою, едва ли проходимое испытание — 'Битва чёрных' .       — Даш, — Его голос узнает из тысячи. Раньше, когда Марфина думала о том, что победит и без поддержки конкурентов и воображала, что ей, вообще-то, нет равных, они прожигали друг друга ненавистными взглядами, мечтали уничтожить, чтобы заполучить заветное место в финале, — Даш, слышишь? — Шёпот Ильи заставляет её прийти в себя, понять, что потеряно далеко не всё, — Всё будет хорошо, ты же знаешь, да? — Знаю, — Хриплый, едва ли слышимый шёпот, застланный слезами взгляд, трясущиеся руки и всего лишь несколько секунд длинною в вечность.       Через несколько секунд становится понятно, насколько иллюзорна была та уверенность в том, что они смогут победить; через несколько секунд Марфина услышала радостные крики Марины и визг Вики, а ещё… Ещё Даша услышала, как шумно вздохнул тот, кто вселил такую обжигающую уверенность в её чахлую грудь.       — Даша, — Чувствует, как подкашиваются ноги, мечтает убраться отсюда, да поскорее, — Даша, успокойся, — На его лице красуется может и напускное, но внушающее доверие спокойствие, — Успокойся, — Вторит, поглаживая её плечо. Если бы Марфиной сказали, что она позволила Илье обнимать себя ровно месяц назад, то, скорее всего, девчонка бы рассмеялась в лицо: заливисто и басовито, так, как смеётся обычно. — Поговорим? — Говорит это совсем тихо, чтобы её слова не вошли в эфир, лишь бы малышку не считали слабой. Не надеется на то, что друг услышит её, лишь утыкается в его плечо сильнее, п ы т а е т с я доверять ему здесь и сейчас. — Конечно, — Вздрагивает от его шепота, как от удара электрическим током, будто дальше — только больше, а тернистый путь девчачьих мечтаний уже теряется в чащах заглохлых лесов.       Она ненавидела вечера. Темнота давит слишком сильно. Кажется, что ещё шаг — и взорвешься, забывая о том, кем ты был и кем стал, — Марфина, — В его голосе слышна насмешка, но Даша ощущала и неуемное тепло, заставляющее дышать не только её саму, но и хладную душу, заключенную в объятия суровых зим, — Хотела поговорить, верно? — Угу, — Её глаза ещё не приняли прежний вид: такие же изможденные усталостью веки, лопнувшие капилляры и неживые, едва ли горящие искры бытия, — Если всё ещё согласен.       Тишина убивает. Это Даша Марфина поняла ещё тогда, когда впервые осталась одна. Но сейчас, когда разговор с некогда ненавистным Ильёй казался самым важным на свете, ей было до чертиков обидно, а ещё страшно. Девочка боялась даже думать о том, что он может уйти, наплевав на обещанный и столь нужный ныне разговор. — Что случилось, Даш? — Она чувствует, как он обнимает её: крепко и безвозмездно, чтобы перестала трястись и победила заунывный ветер, — Не стоит расстраиваться так сильно, мы выберемся, веришь? — Пытаюсь верить, Илья, пытаюсь, — Её некогда звонкий голос ломается: тихо и едва ли слышно, чтобы это стало разговором 'тет-а-тет'. — Ты лучше, чем любой из них, Даш, — И Бог знает, сколько раз он ещё скажет это глуповатое и чересчур сладкое — 'Даш', но провалиться под землю хочется каждый раз, — Лучше Марины и Дениса, — Он гладит её по голове, а в душе мальчишки вертится такое горькое и обжигающее 'подруга' — Тебе нужно отдохнуть, ладно? — Хорошо, — Марфина улыбается. Нет, не так. Марфина у л ы б а е т с я впервые за прошедшую неделю. Да, пускай пыталась выдавить подобие искренней, такой живой и неповторимой улыбки, а получилось только сейчас, когда доселе главный враг, а ныне единственный человек, сокрушающий её томное одиночество ломает границы дозволенного — пытается победить стерву-судьбу, — Ты прав. Во всём прав, спасибо, Илья, — Она наклоняется ближе и обнимает ещё крепче, чем несколько секунд назад, а он уже не может думать ни о чем другом, кроме запаха такой полюбившейся ныне ванили, — Встретимся позже, да? — Угу, — А на сердце вновь тепло, потому что любое слово согревает получше неугасимого пламени веры, а впереди у них не только 'завтра' , а и пара секунд, длинною в вечность.