Кто шастает по ночным улицам

      Заказать пирожки в одиннадцать вечера — это же надо такое придумать! И что творится в головах у этих старушек? Неужели не могут ужинать в нормальное время, когда ужинают все нормальные люди?       И послали, конечно, именно его! Не успел убежать вместе с остальными — ну вот, давай, топай в темнотище неизвестно куда и тащи эту тяжеленную сумку!       «Так-так, — Курьер мотает головой. — Это не твои мысли, приятель; это ты забегался и устал. Давай, выдохни и включи воображение. Может, бабушка — "сова" по жизни; и вот она недавно проснулась, и это для неё не поздний ужин, а самый обыкновенный завтрак. А все магазины уже закрыты, и только ваша кулинария и доставка ещё работают, ещё целых полчаса будут кипеть жизнью, готовя ужин или завтрак; единственное спасение для всех старушек-"сов"...»       Курьер неуверенно фыркает, чувствуя, как постепенно расслабляются плечи; и вот уже сумка с пирожками совсем не тянет к земле, отталкивайся и лети куда хочешь. Да только в такой темноте едва ногами нащупываешь землю, куда уж лететь? Врежешься в какой-нибудь столб — и всё, и долетался; и заказ не доставлен, и что же делать бабушке-«сове»?..       Похлопав себя по карманам, Курьер вздыхает: конечно, никакого фонарика, откуда ему там взяться? Вся надежда теперь на редкие уличные фонари: не любят почему-то этот район, ни в какую не хотят его освещать. Ну да ладно, что может случиться?       «А если, — прищуривается Курьер, — эта бабушка на самом деле заядлая тусовщица? Возвращается домой под утро, отсыпается четырнадцать с лишним часов, завтракает — и с новыми силами гуляет всю ночь? Весёлая у неё жизнь, отрывается пуще, чем молодёжь; вот чем пенсия-то хороша».       Курьер поправляет кепку — разумеется, красную, как и футболка. Разве можно доставлять заказ не в положенной форме? У хорошей службы всё должно быть чётко, чтобы люди сразу понимали: таким можно доверять, такие всё выполнят правильно и в срок.       Почти уткнувшись носом в запястье, Курьер сверяется с часами. Ещё двадцать минут; а дом совсем рядом, в соседнем дворе. Он как раз успеет в срок, более того, позвонит в дверь именно в назначенное время.       Курьер чуть сдвигает сумку и сворачивает на улочку, где — подумать только! — горит аж целый фонарь. Правда, не в начале улицы, а где-то в середине, то есть до него ещё добраться надо, чтобы в очередной раз взглянуть на распечатанную карту и убедиться, что память ни капли не подводит и топографический кретинизм не пробудился с переездом в другой город.       «А вдруг я неправ? — размышляет Курьер. — Вдруг бабушка — не "сова" или тусовщица, а всё сразу и даже без кавычек? Сова-оборотень, просыпается к ночи и улетает на вечеринку — или, напротив, тихую встречу с подружками, такими же птицами. И всю ночь они разговаривают о том о сём, пьют коктейли, иногда летают по городу, пугая случайных прохожих, — а утром разъезжаются по домам в троллейбусах, потому что сил на полёты уже не осталось».       «А пирожки-то, между прочим, с мясом! — вспоминает Курьер и даже подпрыгивает на месте. — Совы-то хищники, совы едят мясо! Вот всё и сошлось; ну надо же, какой я молодец...»       Единственный фонарь окутывает мягким светом. Курьер вытаскивает из кармана карту, бросает взгляд на номер ближайшего дома — и застывает.       Из тени на него глядят ярко-фиолетовые глаза. Обладателя этих глаз, при желании, тоже можно разглядеть, фонарь достаточно сильный; но почему-то не хочется этого делать. Уж если одни глаза настолько... пугающие?..       «Ерунда, — трясёт головой Курьер, — я же ничего не боюсь. Ну ерунда же, ну почему футболка липнет к спине?»       Обладатель ярко-фиолетовых глаз делает несколько шагов вперёд и, погрузившись в круг света, встаёт прямо напротив Курьера.       — Здравствуй, — улыбается он; но улыбается так нехорошо, что сердце у Курьера так и норовит сползти в пятки.       «Но-но!» — мысленно прикрикивает Курьер, и сердце послушно возвращается в грудную клетку, колотясь, правда, раза в два чаще, чем обычно.       — Здравствуй, — улыбается в ответ Курьер, стараясь казаться как можно более безобидным: видишь, мол, нечего с меня взять, денег-то всего на проезд, на такое не разгуляешься.       — Куда ты идёшь? — продолжает улыбаться обладатель ярко-фиолетовых глаз. — Неужели не страшно одному? Мало ли кто шастает по ночным улицам.       Курьер не может оторваться от этой жуткой улыбки, которая с каждым мгновением становится шире и шире, а глаза — всё больше и ярче, и человеческое лицо теряет всякую человечность...       Курьер трясёт головой — и всё возвращается в норму, и ничего не звенит в ушах; напротив, окутывает удивительная тишина.       — К бабушке иду, — бормочет Курьер, растерянно моргая. Что это с ним приключилось? Неужто ночь опять плетёт свои иллюзии, путает реальность и выдумку, заставляя фантазию судорожно выдумывать кошмары?       Обладатель ярко-фиолетовых глаз поправляет белые волосы, собранные в хвост, явственно принюхивается — и улыбка на его губах теряет своё добродушие.       — А что ты ей несёшь? — нарочито ласково интересуется он, подступая ещё ближе.       У Курьера перехватывает горло: от такой близости ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он прижимается спиной к фонарному столбу и еле выдавливает, цепляясь за ремень сумки:       — П-пирожки...       Обладатель ярко-фиолетовых глаз оскаливается, демонстрируя крепкие зубы, склоняется, обнюхивает сумку — и совершенно по-звериному облизывается.       «Мне это всё снится, — отстранённо думает Курьер. — Я задремал на работе, наверняка за столом, вот и вижу не пойми что: полусон-полуреальность».       А обладатель ярко-фиолетовых глаз уверенно тянет на себя сумку, точно пирожки несли именно ему, а не бабушке в соседнем дворе, точно именно он позвонил в одиннадцать вечера и попросил выпечку с мясом, точно ради него суетились люди на кухне и Курьер пробирался тёмными улицами и переулками...       И Курьер, собрав в кулак остатки смелости, твёрдо заявляет:       — Это не тебе, — и отбирает сумку.       Обладатель ярко-фиолетовых глаз удивлённо сверкает этими самыми глазами: как ты смеешь мне, такому жуткому, отказывать? Курьер сурово одёргивает кепку и, вдохнув — раз уж идти, так идти до конца! — продолжает:       — Ты эти пирожки ни за что не получишь. Я несу их бабушке-сове, а тебе — шиш без масла, вот что.       Обладатель ярко-фиолетовых глаз смеётся почти добродушно, точно бы ничего отбирать не собирался, а просто разыграл первого попавшегося прохожего. Курьер на мгновение расслабляется — а в следующую секунду на его горле смыкаются клыки; почти смыкаются, потому что Курьер от неожиданности отталкивает обладателя ярко-фиолетовых глаз и возмущённо кричит:       — Ты что творишь?!       — Я с самого утра не ел! — рычит обладатель ярко-фиолетовых глаз.       — Я тоже, и что? — пожимает плечами Курьер. — Я же не позволяю себе кидаться на всяких прохожих!       — Но я — не ты, — облизывается обладатель ярко-фиолетовых глаз. — Я, знаешь ли, Волк. И я тебя сожру; и пирожки твои тоже. Но тебя — первым.       Курьер, запустив руку в карман, судорожно нашаривает телефон и почти наугад снимает блокировку.       — Я сейчас позвоню в полицию, — предупреждает он. — И тогда тебе придётся невесело.       — Да пока они приедут, — злорадно оскаливается Волк, — уже ни тебя, ни меня здесь не будет.       «И то верно, — Курьер досадливо поджимает губы. — И помощи больше не у кого просить: кого тут сыщешь посреди ночной улицы с единственным фонарём?»       Единственный фонарь, зловеще померцав, гаснет, и только ярко-фиолетовые глаза Волка светятся в темноте; и не просто светятся, а становятся всё ближе и ближе. В этот раз Волк явно не намерен медлить; он уже распахивает пасть, и Курьер готов зажмуриться и будь что будет, пускай глотает вместе с сумкой, он сделал всё, что...       Часы словно обжигают запястье. Ойкнув, Курьер утыкается носом в циферблат — и, отпихнув Волка, бросается в сторону дворов.       — Прости, никак не могу позволить себя съесть: мне надо быть на месте через пять минут!       — Не понял? — удивлённо окликает Волк и нагоняет через считанные шаги. — Ты не думаешь, что это нагло: вот так убегать со стола, буквально с вилки спрыгивать?       — Мне надо отдать заказ, — объясняет Курьер, переходя на шаг: иначе дыхание сбивается, ни бежать не выходит, ни говорить. — Я бы с радостью остался, но мне надо вон в тот дом. И если ты подождёшь... — Он сбивается со слова и с шага, сообразив, что собирается предложить.       Но раз уж идти — так идти до конца, верно? И Курьер, сглотнув, заканчивает осипшим голосом:       — Если ты подождёшь, я разрешу себя съесть, — не рискуя смотреть в ярко-фиолетовые глаза, в которых наверняка разгорается торжество.       — Правда? — уточняет Волк, судя по голосу, едва скрывая радость.       Курьер торопливо кивает, испытывая непреодолимое желание шлёпнуться на колени, закрыть голову руками и сделать вид, что он «в домике», что его никакой Волк не достанет; и он встретит ещё немало дней и ночей, отнесёт не один десяток заказов...       Вместо этого Курьер вытаскивает из кармана плитку молочного шоколада и протягивает Волку:       — Поешь пока.       Волк, вдруг замявшись, всё-таки берёт, обнюхивает её и, развернув, принимается с жадностью уплетать. Наверное, и правда голодный как... зверь. Наверное, и правда стоит пожертвовать собой, чтобы он не кинулся на кого-то другого. В конце концов умереть в зубах Волка — не самая плохая смерть, верно?       Курьер фыркает и трясёт головой: так, соберись, ты должен быть вежливым и улыбающимся, а не испуганным и трясущимся. Поправить кепку, расправить грудь — вот так, выше нос!       У подъезда Волк выбрасывает обёртку и облизывает пальцы. Курьер ждёт хотя бы короткого «Спасибо»; но Волк только заправляет за уши выбившиеся из хвоста белые пряди и вопросительно приподнимает брови: идём?       Курьер набирает на домофоне нужную квартиру, сообщает дежурно-радостное «Ваш заказ!» и, взбежав по ступенькам, вызывает лифт. Волк держится близко, даже чересчур близко, точно боится, что Курьер сейчас откроет какой-нибудь тайный ход и убежит в... другую реальность, что ли? Ну серьёзно, куда он может исчезнуть из подъезда?       Курьер первым заходит в лифт, Волк пристраивается перед ним и молча нажимает шестой этаж — видимо, услышал в домофоне. Курьер неловко опускает глаза — и понимает, что Волк недаром Волк и что белых хвоста у него всё-таки два: один, значит, на голове, а другой — откуда все нормальные хвосты и растут.       Не устояв, Курьер касается пушистого меха — ну когда ещё выпадет шанс потрогать волчий хвост? — и Волк, обернувшись, пронзает его таким жутким взглядом, будто готов сожрать прямо сейчас.       — Прости, — выдыхает Курьер; снова поправляет кепку и вслед за Волком выходит из лифта.       Как ни странно, все двери квартир заперты. Курьер чешет затылок, находит глазами нужную и нажимает звонок. Может, бабушка-сова просто позабыла, что квартиру тоже надо открывать?       Однако внутри не раздаётся ни шагов, ни громкого «Подождите!» или «Иду-иду!», ни какого-либо иного знака, что всё услышали и сейчас откроют. А если что-то случилось?       Курьер звонит второй раз, третий; переминается с ноги на ногу. Волк нетерпеливо сопит, обжигая дыханием ухо.       — Ну скоро там? — приглушённо рычит он. — А то я не выдержу, съем и тебя, и эту бабушку.       — Не смей, — оборачивается Курьер. — А вдруг подумают, что и ты работаешь в доставке? Представляешь, какой негативный отзыв накатают её соседи?       Наконец щёлкает замок, и дверь открывает пожилая женщина в накинутой на плечи бордовой шали. Не такая уж она и старая; и чего это все в один голос заявляли, что она бабушка?..       — Извини, совсем замоталась, — улыбается она, и Курьер искренне отвечает на эту улыбку:       — Ничего, со всеми бывает. Вот ваши пирожки, — он вытаскивает из сумки ещё тёплый пакет и вручает женщине-сове, буквально спиной чувствуя, как нетерпеливо облизывается Волк.       — Ох, даже горячие. Спасибо, — женщина-сова протягивает деньги. Курьер прячет их в карман сумки и приподнимает кепку: до свидания, всего хорошего и приятного аппетита.       — Постой, — окликает женщина-сова и касается его руки тёплыми пальцами. — Может, останешься? Чаю выпьешь.       Чаю?.. Они ведь... даже не знакомы, чего это она? А если они сейчас нападут и ограбят? Может, она и не бабушка, но куда ей справиться с двумя взрослыми парнями, которые разом как кинутся!..       А если... А если Волк, не дождавшись обещанной еды, всё-таки нападёт на неё? На них обоих? На кухне есть нож — но какая же репутация после этого будет у их курьерской компании! Или, наоборот, похвалят за то, что защитил?..       Курьер невольно оглядывается на Волка, и женщина-сова, привстав на цыпочки, манит рукой:       — А ты чего там прячешься? Иди сюда. Ты ведь тоже из доставки, верно?       — Я... — неловко начинает Волк и тут же замолкает, явно не зная, что сказать. От прежнего хищника в нём остался разве что блеск в глазах; а так — парень парнем, даже и не верится, что полминуты назад собирался всех сожрать.       — Мальчики, не спорьте, — легко смеётся женщина-сова. — Заходите, не стесняйтесь. Поздно уже, замотались, наверное?       — Ага, — кивает Курьер и, переступив порог, тянет Волка за плечо: не стой в подъезде.       В конце концов, лучше на приглашение откликнуться им — чем кому-нибудь пострашнее.       Волк неуверенно заходит внутрь и прикрывает за собой дверь; стаскивает зелёную куртку и мнёт в руках, не зная, куда её девать.       — Вот сюда повесь, — женщина-сова указывает на крючок. — Раздевайтесь и мойте руки, а я чайник поставлю.       Курьер, сняв кепку, взъерошивает перед зеркалом чёрные волосы — и замечает, что Волк так и стоит на пороге, вцепившись в куртку.       — Ты чего? Ещё недавно хорохорился: всех, мол, съем, — а теперь в кухню войти не можешь?       — Здесь... странно, — выдыхает Волк и передёргивает плечами; но всё-таки вешает куртку и расшнуровывает ботинки.       На кухне, впрочем, он расслабляется; даже хвостом помахивает, никак не реагируя на бесшумное цыканье Курьера: ишь, размахался тут, будто у себя дома! — пока женщина-сова заваривает чай. Губы у него то и дело складываются в кривую ухмылку, демонстрируя оскал, напоминая Курьеру, что именно ждёт его после чаепития. Курьер в ответ закатывает глаза: ах, я так напуган, не представляешь!       — Угощайтесь, — женщина-сова подвигает вазочку с печеньем и ставит каждому по целой кружке ароматного чая.       Голодный Курьер, у которого уже второй час сводит живот, с удовольствием ужинает — а заодно обедает и завтракает, потому что утром только яблоко успел сжевать. Будет, значит, Волк поедать человека, фаршированного печеньем; это, наверное, вполне себе лакомство, жаль, он сам уже никогда не узнает.       Курьеру смешно от этих нервных мыслей, и он тихонько фыркает в кружку с чаем, ничего не в силах с собой поделать. Должно быть, такая у него защитная реакция: помирать — так с улыбкой.       Волк недоуменно поглядывает на него, то и дело облизываясь, и отпивает чай, не беря ни печенья, ни конфет. Видимо, бережёт место, чтобы не пришлось бросать мясо на улице или волочь с собой.       Курьер снова гасит смех чаем и осторожно косится на женщину-сову: ничего не заметила, не захочет ли расспросить, в чём причина такого поведения? Женщина-сова внимательно глядит на них обоих, ничего, впрочем, не говоря; и Курьер как-то затихает и успокаивается под её взглядом.       — Никогда не расставайтесь, — неожиданно тревожно выдыхает женщина-сова; будто гадалка какая, что ли, будто посмотрела их будущее и...       «Это она к чему? — не понимает Курьер; но в следующую секунду накрывает нервный смех: — А мы и так никогда не расстанемся, теперь уж точно!» — и становится не до расспросов. И руки дрожат; хорошо, что чая осталось немного, хотя бы не расплещется.       Женщина-сова бросает взгляд на часы и охает:       — Ой, мальчики, первый час! Вы троллейбус не пропустите?       — И то правда! — подскакивает Курьер: последний троллейбус выходит с конечной в полночь и будет в этом районе где-то в половину первого. А ещё ведь одеться, до остановки добежать...       «Интересно, — думает Курьер, одним глотком допивая чай, — как она узнала про троллейбус? Или тут автобусы не ходят? Или это был тонкий намёк, что мы засиделись?»       А потом вспоминает: троллейбус ему уже не понадобится. Ни сегодня, ни когда-либо ещё.       Но садиться обратно и просить ещё чаю или продолжать таскать печенье как-то глупо. Поэтому Курьер бросает Волку:       — Идём, — и тот с готовностью подскакивает с табуретки. Не терпится, наверное, наконец поесть, заждался уже, когда же мясо будет готово. Ничего, ещё пара секунд — и устроит себе пир.       Курьер одевается за считанные секунды — правда, едва справляясь с застёжками; надевает кепку, вымученно улыбается:       — Всего хорошего.       — И вам всего хорошего, мальчики, — улыбается женщина-сова. Взъерошивает волосы — и на пол опускается самое настоящее совиное перо.       «Она и правда сова, — потрясённо выдыхает Курьер. — Ну надо же так, я не ошибся, какой же я молодец...» — И поспешно выбегает на лестничную площадку, понимая, что ещё секунда ожидания — и сойдёт с ума.       Волк молча выходит следом; прикрывает за собой дверь, внимательно смотрит, будто спрашивая: ты готов?       Курьер вызывает лифт и, передёрнув плечами, шепчет:       — Ну, сейчас спустимся — и можешь меня есть.       — Да пошёл ты, — беззлобно фыркает Волк и торопливо сбегает по лестнице, наплевав на распахнувшиеся двери лифта.       Сердце у Курьера вздрагивает от такой неожиданности: что за новости, что за ерунда? И Курьер бросается следом, боясь упустить Волка и никогда не узнать, почему же передумали есть, хотя весь вечер так старательно на это намекали.       Волк ждёт его у подъездной двери; крепко берёт за руку, почти вытаскивает в холодный весенний воздух...       «Потом, — решает Курьер. — Я потом его обо всём расспрошу».       — Ты где живёшь-то? — интересуется Волк, спрятав руки в карманы.       — А что? — поправляет кепку Курьер.       — Давай провожу. А то, знаешь, мало ли кто шастает по ночным улицам?       И оба, незаконно громко смеясь, шагают прямо по дороге.