Она

В мире было много женщин, которых Пик мог бы назвать красивыми. Все они были не похожи друг на друга, но было их так много, что Пик не запоминал их лиц. Он только помнил, что они были разные. В мире было чуть меньше женщин, которых он мог назвать умными. Они обычно прятались где-то там, в неизвестности, говорливые и решительные, неторопливые и вдумчивые. Тоже разные. В мире были единицы тех женщин, которые вызывали у него интерес. Все они в какой-то момент оказались очень удобно связаны с его гнездом, серым маленьким городишком, полном крыс и мудаков. В мире была только одна женщина, которую он любил всей своей прокуренной почернелой душой, такая же преступница против морали и чести, как и он сам. Она называла себя Люсиль, на французский манер. Любила драгоценности, любила серебро, любила розы, любила все европейское. У нее были нити крупного искусственного жемчуга на шее и весь огонь ада на губах. Будь город побольше, а люди поразборчивее, она была бы, что называется, cortigiane oneste, это было ей по статусу и по уму. О, как она была умна! Но судьба была несправедлива и непостижима, так что дорога у нее была одна - публичный дом. Она часто шутила, что растрачивает свой талант. Она была любимицей многих, она была великолепна, она была жестокой настолько, насколько только может быть человеческое создание. Она носила золотые локоны, и кожа у нее была белая, как сахар. Пик правда очень удивился, когда однажды провел рукой ей по ее взмокшей фигурной спине, и ладонь его тоже побелела от пудры. Прекрасная королева Люсиль оказалась стриженной мулаткой: смуглой, белозубой и звереющей за секунду. Казалось, она сейчас убьет его, раздерет своими красными коготками, и оттого Пик чувствовал себя не боссом мафии, а простым мужчиной, Персеем перед Горгоной. Прекрасная, но уже не Люсиль тогда схватила его за отвороты пиджака и зашипела, как потревоженная змея, зашипела без мольбы во взгляде - с требованием. Она требовала его молчания, необыкновенная женщина, ставила перед фактом того, что правда не выйдет за пределы этих стен, а если выйдет, то плохо будет не ей, а ему. И Пик на секунду поверил. Не потому что испугался, а потому что знал какими мстительными бывают те, у которых вынимают душу, крадут секреты и выбрасывают на обозрение уважаемой публики. Он знал, какими страшными могут быть актеры, если сломать им образ, испортить игру, и практика показывала, что чем лучше актер, тем злее он однажды укусит. Люсиль же была больше чем актриса, а самое главное, у нее хватило бы ненависти на то, чтобы придушить его прямо сейчас, среди встрепанных простыней. Да легче было застрелиться, чем потом расхлебывать последствия от такого. Расхлебывать последствия было не в тягость Вару, маленькому родному уродцу, а вот Пику и без того хватало забот. Поэтому в тот день он смягчился и оказал услугу дикой черной женщине, которая носила мушку на щеке и на самом деле не любила свой золотой парик. В характере Пика всегда было живо постоянное оспаривание собственных решений. Об этом конкретно он не сожалел ни секунды. Люсиль была такая хитрая, такая невыносимо умная, что Пик мог порой только удивляться, потому что никогда раньше он не встречал никого, кто смотрел бы на него сверху вниз (в ней было сто семьдесят шесть сантиметров роста) и все равно считал за равного. Не потому что он и она были хороши, а потому что он и она были настолько невообразимо плохи, что не имело смысла притворяться. Конечно, это пришло не сразу. Например, как-то раз Пик на нее накричал. Он не успел оглянуться, как оказался на улице со шляпой набекрень и без одной перчатки. Пик даже сразу не понял что произошло, а когда понял, то удивлению его не было предела. Она его выставила! Бесстыжая, ехидная, прекрасная женщина выставила главаря мафии, будто нашкодившего котенка на мороз, словно совсем ничего не боялась. Нет, черт подери, она и правда не боялась, отчаянная. Это подкупало. Еще его подкупало то, что Люсиль была интересней, много интересней своей сестры. Люсиль жила обманом, Шейла же ненавидела лгать и извиваться, в ней тут же поднималось внутреннее противоречие, глубокое чувство дискомфорта. Шейла не лгала, Шейла просто не договаривала, потому что была честной еще больше, чем упрямой. Пик поражался тому, как она умудрялась оставаться живой, с таким-то подходом. Хотя... Он хорошо знал Шейлу, Шейла была вечной занозой в заднице, она подписывалась только на то, что сама хотела, и тоже требовала, и тоже выжимала условия, не боясь ничего, но все в ней было гораздо проще. Если Шейла была как злой уличный пес, то Люсиль была лисой-интриганкой с винными глазами. И все равно они были с ней невероятно похожи. Они обе были красивы до умопомрачения, когда ненавидели. Шейла была лютая, пылающая, от нее летели искры, она была искренна в каждом движении и каждом выпаде, а вот от Люсиль по позвоночнику лился каленый металл, и пузырился, пузырился дрожащим в горле страхом. Шейла умела рвать на куски, а Люсиль умела не пачкаться, и вместе они были силой, с которой хочешь-не хочешь, но нужно считаться. Он дарил ей розы. Она их не брала - даже не врала, что не любит, просто не брала. Зато она не считала зазорным брать у него табак. Они часто стояли и курили, даже ни о чем не говоря. Просто смотрели вдаль, просто иногда касались плечами. Никогда не целовались - а зачем? Поцелуи и жгучие ненасытные руки, это была вся та вульгарная красота, от которой они бежали без оглядки прямиком в сигаретный дым. В дыму можно было иное, все и ничего одновременно - плакать, обнимать за голые плечи, дышать (как бы странно это ни звучало). В дыму было естественно проявлять нежность. Именно в дыму Люсиль как-то закашлялась и сказала, что ее зовут Юлия. Не Джулия, не Джульетта. Юлия. Как дочь Цезаря. Пик это запомнил. Юлия знала себе цену, хоть и категорически с ней не соглашалась. Пик никогда раньше не видел человека, который бы так ненавидел свое тело, но при этом так хорошо умел бы им пользоваться. Юлия пряталась за слоями грима, за макияжем, за мехами, за париками, за дорогими украшениями, за многочисленной мишурой и сладким запахом парфюма, она всегда была недосягаемая, она таилась в своей алмазной скорлупе как в закрытом платье с высоким горлом, притом что почти постоянно была нагая. Она могла поставить любого на колени одним взмахом ресниц, могла целовать так, что весь мир переворачивался и разбивался вдребезги, но не могла сказать вслух своего имени. Ей было стыдно, понимаете, стыдно оттого, что она Юлия, а не Люсиль, что у нее глаза карие, а не голубые, что губы полные, а лоб высокий. Пику от этого становилось не то чтобы невыносимо, но как-то пусто. Он однажды оставил кольцо ей на туалетном столике. Тонкое, простое, не такое вычурное, как все те тяжелые перстни, которые Юлия носила каждый день. Оставил будто случайно, будто из-за собственной небрежности. Мимоходом. С Юлией нельзя было иначе, Юлия не давалась в руки, если ее заставить. У нее бесполезно было требовать, ее можно было только просить, а Пик всю свою жизнь только тем и занимался, что требовал - его так научили, по-другому было просто нельзя. Со вздохом ему пришлось учиться заново, протаптывая новые дороги, изобретая подходы. Пик был реалистом. Он знал, что когда-нибудь умрет, даже предполагал как и не имел представления о том, что будет потом. Ничуть об этом не жалел, и даже считал, что нет смысла и самоуважения в желании задержаться в мире больше положенного. Но когда он видел свое кольцо у нее на безымянном пальце, желание задержаться подольше переставало казаться таким уж абсурдным.