Милости просим, госпожа Лапшина

      В захламленной гостиной стояла девушка. Парень не успел вернуться из кухни с очередной бутылкой какого-то алкогольного напитка, как она здесь появилась. В комнате было темно, а гостья стояла как раз перед камином, так что он видел только силуэт. Безупречный. Туфли на высоком каблуке, идеально подобранный и выглаженный костюм, который состоял из строгой юбки и такого же пиджака. Волосы собраны в замысловатую прическу, но неизменно идеальную, как и сама девушка.       Ничего удивительного, ведь работница розыскной палаты должна поддерживать имидж и свой внешний вид. На миг парню стало интересно, какая нелегкая принесла ее сюда, но практически сразу он решил, что это не важно. — Здравствуй, Лютов, — попробовала улыбнуться она, но получилась только гримаса. — И тебе не хворать, Рудик, — с сарказмом отозвался парень, но в последний момент осекся. Он увидел то, что было незаметно ему раньше. Вблизи к девушке Нил Лютов начал подмечать все новые детали (или, может, это игра света?). Весь этот строго выдержанный стиль слезал с нее, как змеиная шкура. В какой-то момент он почти испугался, но наваждение прошло. — Сколько раз тебе говорить, что я не Рудик, а Лапшина, Лютов? — спросила нежданная гостья. — Н-е-е-т, — протяжно ответил ей парень, — кого ты обманываешь? Лапшина, как примерная жена, осталась у себя дома на не-помню-какой-улице-и-в-каком-доме и нянчит ребенка, дожидаясь мужа с работы. Сейчас ко мне пришла именно Рудик, ведь так? И на кого же ты оставила дитя? Кажется, у тебя девочка. — Мальчик, — сказала рыжая, — Альберт Лапшин. — Называть ребенка именем павшего на войне друга? Рудик, а если бы у тебя родилась дочь, то как бы ты ее назвала, Гарриеттой? — парень нервно хохотнул. — Какая же ты мразь, — ответила девушка, но в ее голосе не было упрека или злости. Только усталость. Нечеловеческая.       Вдруг ее ноги подкосились и она упала, а потом зашлась в рыданиях.       Парень остался стоять на месте. Он понимал, что ему бы стоило поднять ее и успокоить, но он не мог даже сдвинуться с места. "Ублюдок" — раздалось у Лютова в голове. Девушка плакала без слез, судорожно всхлипывая и, кажется, подвывая. Парень взрогнул и, пересиливая себя, подошел. — Убей меня, Лютов, прошу. Ты ведь можешь, да? Или просто сотри память, я больше не могу, я устала.       Он посмотрел ей в глаза. Правильно говорят, что они — зеркала души. А если душа разбита на осколки? И в каждом из них отражается умерший на этой чертовой войне человек. В серых глазах отчетливо виднелся Смелый, Векша, Горангель... Маленькие и большие осколки складывались в череду экранов. И в самом конце этого длинного списка виднелся и он, Лютов. Прежний, еще без поблекших глаз и пожелтевшей кожи, а так же без испорченной печени и постоянного перегара.       Звонкая пощечина.       Парень удивленно уставился на свою руку, а девушка, перестав всхлипывать, потерла ярко-алую щеку.       Дерьмо.       Он разозлился на себя и поклялся больше не смотреть в эти глаза, как тут же взглянул в них. Простые и заурядные, но в слабом свете от камина не серые, а какие-то темные. В них не отражались никакие осколки и можно было подумать, что ТО, увиденное им, только игра теней, но парень был уверен в обратном. Сейчас на глазах маска, а мертвые люди засели где-то глубоко внутри. Затаились. — Я поставлю чайник, — быстро выпалил он, понимая, что сейчас просто позорно хочет сбежать от нее на кухню.       Рыжая с усмешкой посмотрела сначала на него, а потом на окружавший их мусор. Парень чертыхнулся. — Если тебе не нравится данный интерьер, то проходи в мою комнату. Третья дверь справа по коридору, — устало сказал Лютов.       Рудик кивнула и направилась к двери. ***       Парень застыл на пороге. В его руках был поднос с горячим чаем. Лютов ухмыльнулся представшей перед ним картине. Рыжая, которая сидит на собственноручно наколдованном стуле, демонстративно отвернувшись от огромной кровати с балдахином. Лютов наколдовал столик и водрузил на него чай. Рудик меланхолично спросила: — И много их было? — Не знаю, — честно ответил парень. — Да ты и не считал, одна девица, или пять, ведь так? — А ты думаешь был смысл считать?       В комнате воцарилась напряженная пауза. — Лапшин тоже их не считает, — через несколько минут сказала девушка.       Глаза парня немного округлились, а Рудик, заметив это, только расхохоталась: — А ты думаешь, я не замечаю его измен? Причем каждый раз новая пассия. Правда, не знаю, где он находит таких безвкусных. Их дешевыми духами можно только заменять освежители воздуха. — Но ведь он любит тебя, у вас же ребенок? — спросил Лютов, но тут же пожалел об этом, так как фраза прозвучала удивительно банально. — После того, как я родила, я его перестала устраивать. Вот мой Дон Жуан и пошел на подвиги. Только любовь это совсем другое. Он любит меня. — А ты его? — И я тоже люблю его, — сказала Рудик утвердительным тоном. Лютову показалось, что она больше убеждала себя в этом, чем его. Даже сквозь свое споенное сознание он услышал фальшь в ее словах. Она, видимо, тоже. — Что происходит, Рудик? — спросил он, жадно впиваясь глазами в нее и напрасно ища такие знакомые черты. Перед ним стояла холодная и несчастная женщина. И все равно, что ей сейчас двадцать два года, как и ему, потому что то, что случилось в Таврике, заставило всех резко постареть.       Он разозлился и подошел к ней. Блеснула красивая и изысканная брошка на пиджаке, но парень не заметил. Лютов произнес одно заклинание, так часто применяемое им на работе. Оно ликвидировало любую магию, которая меняла внешний вид.       Волосы рыжей обратно стали кучерявыми, а идеальная прическа распалась на множество локонов. Парень улыбнулся. Он узнавал и не узнавал её. Провел рукой по все еще красной щеке. Она нервно сглотнула: — Может, все-таки не стоит?       Чай так и стоял в углу на подносе и медленно остывал. ***       Лютов проснулся на своей кровати и сразу же провел рукой в поисках рыжей. Не нашел. Матрац, как обычно в последнее время, был холодный и пустой. Парень облегченно вздохнул: все, что было — дурацкий сон. Накинув на себя халат, он уже направился к двери, как увидел возле кровати что-то блестящее. Красивая и изысканная брошка. Лютов схватил ее и кинулся на кухню.       Рыжая девушка с идеальной прической, идеально подведенными глазами и в идеальном костюмчике сидела за столом и пила кофе. Она могла бы сидеть посвободней, но ее осанка, такая же идеальная, как и все остальное, была получше чем у бравого гвардейца. Наверное, такой он Рудик и запомнит.       Увидев взлохмаченного и сонного парня, она кивнула и произнесла: — Утро доброе. — Утро добрым не бывает. — Бывает, — улыбнулась девушка и показала на часы, — особенно если это обед. — Возьми, ты потеряла, — сказал Лютов и протянул ей брошь. Рыжая взяла с его рук потерянную вещь и спросила: — Что будет дальше?       Лютов неопределенно пожал плечами и сказал: — Я уеду. — Куда? — К циклопам. Буду их проводником. После войны я стал адреналиновым наркоманом. Да и говорят, что за это много платят. — Шутишь? — Отнюдь. Не говори бывшей госпоже Лютовой, ладно? — Все никак не можешь осознать, что Белка сейчас Берман? — Про меня, пусть хоть и Воронова, просто не говори ей, хорошо? — Не скажу. Когда планируешь ехать? — Как только протрезвею. — Я буду ждать и скучать. — Ты серьезно? — Нет, просто так обычно говорят в таких случаях. Думаешь, лгут? — Наверное...       Они направились в гостевую, где вчера вечером и появилась девушка. — Ну что, бывай, Лютов, — сказала она. — И тебе не хворать, Рудик. — Не дождешься, — беззлобно ответила рыжая, и уже хотела телепортировать себя, но в последний момент будто бы что-то вспомнила и обернулась к парню. — А если... точнее, когда ты приедешь, и я решу вернуться к тебе... что ты мне скажешь? — Привет, Карслон, — сказал парень и улыбнулся. — Вообще-то, Карлсон. — Да какая разница? Главное, что он тоже был рыжим и обещал вернуться.       В комнате повисло молчание. Каждый из них думал о своем. — Милости просим, госпожа Лапшина, — внезапно для себя сказал он. — Чего? — с непониманием уставилась на него девушка. — Я скажу: "Милости просим, госпожа Лапшина", — со странной интонацией повторил Лютов. — Почему? — спросила рыжая. Она стояла возле потухшего камина и на его фоне выглядела великолепно. В голове у Лютова пронеслась мысль, что Лапшин кретин, потому что ни черта Рудик не изменилась после беременности.       А рыжая, не дожидаясь ответа, только задумчиво улыбнулась, и, пробормотав что-то в стиле "эгоист и придурок", телепортировала.       В комнате повисло грустное и сказанное с опозданием: — Потому что Мила Рудик больше никогда не придет ко мне домой.