Дома

Громкий смех ударяется о камень стен несмолкаемым эхом, то возникая вновь, парализуя безумством, то теряясь в оглушительных раскатах вечного грома и шума бушующего моря. Пронзительный ветер цепляет за голые щиколотки, дождь, врывающийся сквозь крохотное окно у потолка, как миллионы острых игл впивается и режет обнаженную плоть. Молнии разрезают тяжелое черное небо на части, ослепляющими бликами освещая забитую в угол фигуру. Сырость прочно въелась под кожу, холодные неровные стены безжалостно царапают спину. А смех все звучит. Звеня цепями, обвившими руки, вцепившись костлявыми пальцами в железные кандалы на ногах, он смеется, ломая вдребезги ногти и капая кровью на пол. Он стучит кулаками и бьется затылком до белых вспышек в глазах, затуманивших разум. Из ран течет гной. Вдали слышит крик на пределе сознания. Он с упоением вдыхает запах животного страха и нечеловеческого отчаяния. Похоже на вонь жухлых листьев в лесу у реки. Так пахнет смерть надежды. Лязг решетки. Он продолжает смеяться, снова и снова, слыша, как бьется в припадке новый сосед за стеною. Небо дрожит. Пушечный выстрел грома заглушает омерзительный хруст сломившейся кости. Белым пиком торчит, разрывая на куски тонкую кожу и заливая черной кровью неприступную цепь. Стопа вывернута под неестественным углом, кандалы соскользнули вниз, падая со звоном притворной свободы. Фальшивый проблеск спасения. Он не чувствует боли, только слышится смех в цепких лапах безумия. Крошатся зубы. Гнилые десна трутся, скрипя как несмазанные дверные петли. Он дергается со всех оставшихся сил, ломая запястья. Из тусклых белесых глаз невольно брызгают слезы, впервые за последние тридцать лет. Нет, боль не приходит, приходит страх вперемешку с опьяняющим чувством победы. Он не ощущает собственных пальцев, только ледяные оковы, как железные змеи распростерлись у самых ног, сдаваясь, позорно признавая поражение. Он притаился. Он - тень. Незаметное темное марево на грани затуманенного восприятия. Он ждет. Камеру поглотила тишина, словно купол отрезал ее от неукротимой бури за окном. Он продолжал смеяться, но из воспаленного горла больше не вырывался ни единый звук. Тяжелые шаги. В замочной скважине со скрипом трижды повернулся ключ. Решетка открыта, из темноты показалась рука, швырнувшая в стену железную миску с несъедобными помоями. Хищник приготовился, хищник в предвкушении, хищник нападает. Он стоит над бездыханными телом и смеется. Череп надзирателя размозжен о камень, мозг как бледное розоватое желе медленно вытекает на пол. Откуда-то со стороны запертых камер послышался дикий одобрительный крик и возбужденное лязганье ржавых цепей. Каждый шаг отдается мучительным ожиданием. Так медленно, он так устал ждать. Хочется смеяться, так сильно хочется! Но изнутри вырываются лишь довольные хрипы, подавляющие накатывающие приступы тошноты пустого желудка. Узкий коридор поворачивает, превращаясь в бесконечный лабиринт, в смертельную ловушку, в единственный путь домой. Он слепо идет в темноте, таща за собой как бесполезный груз сломанную лодыжку, и ведя по стене болтающуюся на рваном ошметке кожи кисть. Он снова слышит голос, тот голос, закравшийся под самую корку мозга, горячо шепчущий на ухо слова, которые вставали пред глазами огненными буквами, стоило только опустить веки. Голос был материн, такой печальный и одновременно дающий силы. Голос священный. Он не смеет ослушаться, и снова и снова поворачивает в кромешном мраке, лихорадочно натыкаясь на нависающие стены. Резкий промозглый ветер обдает сковывающим дыханием раненое тело, невозможно холодными щупальцами прокрадываясь до костей и покрывая сверкающим инеем редкие грязные пряди волос. Совсем близко шумит дождь, непроницаемой завесой застилая выход, и всем естеством он чувствует, как все вокруг сдается в плен ледяной корке, как стремительно замораживает душу, как затвердевают капли слез скопившиеся в глубоких морщинах у глаз. Свет молнии на мгновение озаряет пространство вокруг. Смех, непрерывно разрывающий голову, навсегда умолк. Он видит мать. Черный силуэт, облаченный в мантию, сотканную из полуночного неба… Он зачаровано тянет непослушные руки вперед, словно преклоняясь перед божеством, и сам того не замечая падает на колени у подола. - Мама, я дома… Стало так спокойно. Тощая костлявая рука дементора крепко обвила его шею. Капюшон мантии медленно сполз вниз и дементор наклонился к заплаканному дрожащему лицу. Он готов для последнего поцелуя. Поцелуя матери. Ведь он дома.