Обещание

      Алёна просто летала по кораблю. Плевать на Германа, плевать на его угрозы — она счастлива, она с Максом. Ей было всё равно даже на исчезновение космонавтов и на едва ли не смертельный шторм. Нет, ты никогда не сможешь причинить боль любимому человеку, если ты действительно его любишь, честно, чисто. Она так и любила, с первой встречи, как бы банально это не звучало. Так и не смогла Алёна доказать свою ненависть. Не смогла. Но смогла доказать любовь. Поцеловала, когда он попросил. Нежно, мягко, осторожно, словно боясь реакции парня. Но всё нутро Макса ликовало от правоты, от победы, от любви. Так бы они и целовались в обнимку всю жизнь, если бы не такие нудные обстоятельства, как дела. К великому сожалению Герман застал смущающуюся раскрасневшуюся парочку, приветливо держащуюся за руки и искрящимися глазами в коридоре. Ворожцову это не понравилось. Дурацкие чувства срывали все его планы и не только его. Она не послушалась, а зря, ведь за не послушание нужно наказывать, и Герман знает как. Важно подобрать хороший момент.       Утро. Отличный момент. Все заняты капсулой и ничего не заметят. Главное что Алёна была рядом с Валерией. Это важно. Герман не боялся быть увиденным, и кровь не закипала от предстоящего. Он был спокоен, пугающее спокоен, если бы его видел тот, кто знал, что собирается сделать Ворожцов. На его счастье сёстры были в пустующей санчасти. Увидев Германа с хитрой ухмылкой, Алёна похолодела и мысленно сжалась в комок.       — Привет. Ты не считаешь, что нам надо поговорить?! — он говорил вкрадчиво, даже сладко и одновременно настойчиво, всё также диковато ухмыляясь.       — Нам не о чём говорить. Думаю ты всё понял…       — Ты не сдержала обещание. Ты помнишь, что я должен сделать?! — скалит зубы, задирая её голову за подбородок.       — Я не обязана подчиняться тебе. Я буду с Максом и я всё расскажу отцу, и тебя выкинут обратно в море! — смелость бралась из ниоткуда. Алёной овладевало чувство правоты, свойственное каждому положительному персонажу в сказах Валерии. Чувство справедливости. Она знала, что Герман должен быть осуждён за свои деяния, ведь добро всегда побеждает зло, но это ещё не конец сказки.       — У тебя был шанс избавиться от меня, но ты им не воспользовалась… — Герман отпустил Алёну, резко развернулся и прошёлся кулаком по животу Валерии, будто случайно. Девочка попятилась, инстинктивно схватившись за ушибленное место. — Впрочем, это уже не важно…       Герман, победно улыбнувшись и бросив на Алёну зловещий взгляд, вышел. В его руке был нож, и он только что нанёс смертельный удар шестилетней девочке. Ни один мускул на его лице не дрогнул, и вместо чувства вины он испытывал удовлетворение. Впрочем, это, действительно, уже не важно. Уже ничего не важно.       Алёна облегчённо выдохнула. Неужели сработало?! Он ушёл из её жизни?! Как-то не верилось, но его поведение говорило само за себя. Руки и ноги всё ещё тряслись, как после марш-броска на десять километров, и во рту пересохло. Взглянув на сестру, Алёне стало тревожно. Девочка странно согнулась, и лицо исказилось в непонятно-удивлённой гримасе.       — Всё хорошо?!       Валерия не могла что-либо ответить, но за неё очень отчётливо говорил ошарашенный, непонимающий взгляд. Губы были не в состоянии разомкнуться, словно она наелась клея. По всему телу пронеслась ломота и озноб. Казалось, на месте щиплющих покалываний появлялась и охватывала мышцы жгучая ядовитая паучья сеть, пробирая до костей. В правом боку собралось что-то тяжёлое, не позволяющее разогнуться. От места тяжести до бедра, спины, груди разливалось не приятное ощущение теплоты. Девочка удивлённо посмотрела на свою ладонь, случайно прижатую к животу, со слипающимися от крови пальцами, а потом испуганно на Алёну, показывая ей эту ладонь, и снова на себя. По красному клетчатому сарафану стремительно растекалось тёмно-бордовое пятно крови. Пока она не чувствовала боли, только что-то мокрое, вязкое, тепло и обжигающий колкий холод одновременно. Но стоило ей сделать пару шагов, как полосой прошлась по животу острая, жгучая, невыносимая боль, заново сковавшая мышцы. Алёна успела собрать мысли в кучу и поймать Валерию, хотя девушка была совсем не уверена в своей устойчивости. Мысли постоянно пытались разлететься по углам и устроить хоровод, отчего потели холодные ладони, и горело лицо. Сидя на коленях и пережимая рану рукой, Алёна совсем ничего не понимала. Только горячие слёзы отчаяния катились ручьём по щекам, и из горла вырывался хриплый крик, раздиравший глотку. Дверь в санчасть хлопнула и Валерия ещё отчётливо слышала разговор.       — Что случилось?! — вид бледного ребёнка с кровоточащей раной, проходящей через весь живот от правой тазовой кости до середины левых рёбер, вызывал много вопросов. Ксении пришлось избавляться от потрясения с упомрачительной скоростью и начинать спасать Валерию.       — Это Герман, — страшно звенящим голосом ответила Алёна. Да, это имя может объяснить почти все странности. Но это не странность — это… смерть… Алёна продолжала рыдать. Она не могла скрыть свою истерику. Её сестра, любимая младшая сестра умирает. От слёз девушка ничего не видела и не слышала, только бледное личико сестры.       — Алёна. Алёна! Успокойся! Если ты замолчишь и поможешь мне, мы сможем спасти Валерию! Успокойся! — доктор несколько раз тряханула Алёну за плечи. Состояние Алёны её злило, крики ещё больше давили на ошпаренный произошедшим мозг. Невероятно холодный и тяжёлый голос Ксении привели Алёну в чувство. Хладнокровность доктора убивала девушку, охлаждая разбушевавшейся адреналин слепого страха в крови.       В голове ребёнка было пусто. Голова горела, и Валерия не пыталась заставить её соображать. Вся ситуация немного забавляло её. Валерию удивлял постоянный отчаянный крик сестры, отрешенное выражение лица Ксении. Едкая боль, отдававшаяся даже в позвоночнике, заменилась разливающимся по всей коже теплом, как будто оледенелые пальцы окунают в горячую воду. От этого мелкая дрожь, иногда сменявшаяся неприятными покалываниями, прошибала мозг и спину, заставляя глаза закрываться. Сил сопротивляться совсем не было, но некий азарт и, наверное, любопытство не давали уснуть. Ни страха, ни ужаса смерти и боли, накрывавшие Алёну и Ксению с головой, Валерию не беспокоили. Она просто принимала факты. Она потеряла достаточно крови, но голова не кружилась, только тошнило.       — А голова не кружится и в глазах не темнеет… — грустно улыбаясь сказала она.       — Это… хорошо… Ты только не закрывай глаза, хорошо! Смотри на сестру, ладно?!       Она почти не слышала сказанных слов. Они растворялись в воздухе, как и громкое, нестабильное пиканье приборов. Это плохо, она знала. И это тоже факт. Факт, что прошло много времени, факт, что ей не больно, факт, что она не боится. Нет страха уйти, оставив всё, потому что ей сложно понять. Понять, что значит уйти навсегда, понять, что счастливого конца может и не быть. Она не закрывает глаза. Снова холод обжигает живот, рана тянет, щиплет, рвётся. Обезболивающее проходит. Где-то в груди начинает нестерпимо жечь, и дышать становится трудней. Из горла вылетают глухие сдавленные хрипы, девочка задыхается кровавым кашлем. Снова происходит что-то не понятное для Валерии, и дышать становится легче, однако в лёгких и гортани по-прежнему хрипит. Она чувствует, как постепенно немеют ноги и руки, слегка пощипывая, как мозг плюёт на яркий свет, делая его расплывчатым, на затихающие просьбы Алёны. Она не может разобрать слов, но точно знает — это её голос, раздающийся в глубине взрывов. Голову наполняют шумы, которых никто не слышит, отдающиеся дикой тупой болью в затылке и макушке. Она чувствует её. Её — смерть. Скорее воображение воспалённого детского разума, успевшего покинуть сознание, рисует картины со скелетом в чёрном плаще, грозно нависающем над головой с открытыми мутными глазами. Она не закрыла глаза и сама уже больше никогда их не закроет.