от взрывов внутри я кашляю пеплом

У Шото день расписан по минутам, и это бесит: подышать в семь ноль-ноль, выйти на пробежку в пять ноль-ноль, умереть где-то после полуночи, потому что следующий день начинается в четыре утра, а за окном почти светло. Ему не спится от слова совсем, потому что грудину рвёт изнутри. Словно скальпелями скользят по внутренностям, шинкуя на крошечные кусочки вместе с реальностью. Шото немного теряется. Шото ещё маленький мальчик в душе, ему сложно дышать рядом с отцом и сложно дышать совсем. Вдох-выдох сквозь стиснутые зубы, и тягучая боль растекается плавленным железом по костяшкам-рёбрышкам. Вдох-выдох сквозь слёзы в уголках глаз, изнутри, из-за грудины, будто что-то скребёт когтями, полосуя лёгкие стальными листами-ножами. Больно-больно-больно до одурения, но это пройдёт. У Шото было так один раз, и прошло ближе к вечеру. Тодороки не обещает себе сходить в больницу, не обещает думать об этом вообще и просто делает, как обычно — как только будильник в четыре двадцать отыгрывает свою короткую тоскливую мелодию, которая почти никогда не будит толком, лишь вселяет в мысли неизлечимую тоску, втирается медленными напевами в подкорку, — идёт на пробежку. Его комната на четвёртом этаже, и ни спуститься, ни подняться никогда не было проблемой, но сейчас лёгкие обгорают калием на воздухе, и это... неприятно. Уже почти не больно, лишь короткие вспышки-отголоски прошедших нескольких часов в слезах иногда проявляются, стоит повернуться не очень удачно. Таких поворотов при спуске по лестнице у него с сотню, но Шото продолжает идти, кое-как переставляя ногами и подавляя зевки. Он не выспался, да и не спал совсем, потратив всю ночь на позорные хныкания в подушку от раздирающей боли, раздирая кожу на груди короткими ногтями, жалобно подвывая. Это действительно больно, но это пройдёт. В прошлый раз прошло, и в этот пройдёт, куда денется. У Шото нет времени на подобную ерунду, поэтому он послушно терпит толстые шилья в груди, медленно ковыряющиеся в нём. Словно выворачивают наизнанку, словно раздирают на части изнутри, продирая путь наружу сквозь грудную клетку, словно что-то хочет его убить. Шото просто бежит. Если бежать, можно найти смысл. смысл чего На часах кое-как полшестого, когда он возвращается в комнату — и грудина почти не болит. Не болит совсем, но тонкие полоски от ногтей жгутся, тянутся километровыми красными нитями по светлой коже, и неплохо было бы их хотя бы обработать, но он влезает под горячий душ, еле не шипя от боли. Полоски разрастаются в ширину, краснеют сильнее и тянут-тянут-тянут душу изнутри. Шото просто игнорирует это, как и всё остальное. Абстрагироваться — лучший вариант. И единственный. Детство научило его, что от всего можно спрятаться, если попытаться. Боль прячется с корнями за альвеолы, когда Тодороки переступает порог кабинета. Там собрались почти все, и они не особо рады — скоро спортивный фестиваль, и никто на самом деле не хочет остаться в дураках. Но кому-то придётся. Законы писаны не ими, планки установлены заранее — кому-то придётся отстать, отпустив остальных вперёд. Изуку сегодня молчаливее, чем обычно — и непонятно, мандраж перед соревнованиями или осознание собственного бессилия. Тодороки, вроде как, осведомлён совсем немного о том, как и что у него там происходит — это становится некоторой привычкой. Шото аккуратно зачёркивает в мыслях "вредной". Когда видишь достойного соперника, невольно начинаешь подмечать детали. И единственное, что Тодороки замечает — Мидория почти не противник. Он слишком наивный, чтобы стать для кого-то им, это больше похоже на дружеское противостояние, но Тодороки видел, что может Изуку — видел, как его причуда ломает ему кости и разрывает мышцы, видел, как глаза сужаются от боли и руки дёргаются в нервной судороге. Он примерно представляет, как это ощущается — потому что когда-то давно пережил это сам, но в куда худшем масштабе. Насчёт последнего пункта он иногда сомневается, потому что вспоминает легенду вступительного экзамена — тупой идиот переломал все конечности, чтобы что-то. "Что-то" обычно варьируется от "выпендриться" до "блин, там Всемогущий был в совете, наверняка похвастаться", но те, кто там был и кто способен составить элементарный простенький психологический портрет, понимают — ничего подобного. Шото тоже понимает. Понимает лучше, пожалуй, чем кто-либо, и именно эта черта в Мидории напрягает — решительность. И тихо, почти незаметно на краю сознания скребётся мысль, что это не единственное, что должно напрягать. Хотя бы потому, что Шото знает, что глаза у Мидории чуть светлее, чем волосы, и в них можно увидеть бурное лето — танцующие белёсые полосы солнца, медленно плывущего меж яркой зелени на ветвях деревьев, и что пальцы у него неаккуратные, множество раз переломанные, но от этого его руки не становятся ужаснее, или что Изуку часто просит Урараку достать расчёску из волос, потому что тонкие зубчики постоянно запутываются, неспособные справиться с этим стихийным бедствием. Это должно напрягать, но почему-то Шото игнорирует и это. И то, что уже с пятнадцать минут трёпа Айзавы, перебинтованного по самую макушку, пялится в чужой затылок. Шото не умеет находить различия между интересом профессиональным и интересом личным, потому что он в подобной ситуации впервые, и просто снова игнорирует это. И усиливающуюся боль игнорирует тоже. Как закрыть глаза ладошками, считая, что хорошо спрятался. Он не пересекается ни с кем из класса и даже школы все три дня перед фестивалем, и боли в грудине не дают спокойно дышать. Но стоит показаться на площади, заполненной студентами, дышать становится значительно свободнее. Потому что впереди мелькает зелёная макушка, и от этого как-то легче. Пришёл, не сбежал, не испугался. Изуку Мидория действительно силён в своей решимости, и никто не способен этого изменить. И руки его не трясутся, стоит почти спокойно, но наверняка на лице скрытый испуг — но всё же заметный, потому что ему слишком сложно прятать эмоции за натянутой маской. Шото подозревает, что не должен знать этого. И лишь усмехается, натягивая собственную маску: под которой всё хорошо и никто не смотрит с трибун голодным взглядом, надеясь на результат. Сгори в своём же пламени, урод. Но горит почему-то лишь Шото. Потому что весь фестиваль за рёбрами теплым-тепло, но стоит Деку... он не хочет даже думать об этом. Но думает. И думает. И почти видит перед глазами, как он, сломленный поперёк, треснутый по хребту — но всё ещё не по воле, — лежит на кровати в медотсеке. У него переломаны руки, и, кажется, что-то с ногой, и Тодороки чувствует себя виноватым за собственную твердолобость: используй он пламя сразу, возможно, всё закончилось бы лучше. Но понимает, что Изуку всё равно бы шёл до конца, переломав косточки до последней. Что это за причуда-то такая, которая калечит собственного хозяина? Почему Изуку вообще идёт на это, зная, что позже придётся ждать, пока срастутся кости и переплетутся нервы, зная, что следующее "позже" может стать вообще последним? идиот Потому что его решимость граничит с безрассудством, и — почему — Тодороки от этого неспокойно. Ему вообще должно быть плевать, но он не находит себе места, пока до него не доходят новости, что с Изуку всё в порядке. С этим идиотом всё в порядке, и Шото наконец позволяет себе заснуть. Просыпается посреди ночи из-за жгущего ощущения по центру грудины и странного жжения в горле. Он кашляет с десяток минут, но в гортани будто что-то застряло, и он никак не может от этого избавиться — и ему больно дышать, и он хочет сглотнуть, но не может, потому что глотку режет-режет словно ножами, и Шото почти отчаивается. Отчаивается, когда на белоснежную простынь летит светло-зелёный лепесток, перепачканный в крови. Его крови. Лепесток из его глотки. До него наконец доходит. Тодороки резко подрывается, и плевать, что всего полтретьего ночи — школьные помещения редко закрываются на ночь, и он стремглав несётся к библиотеке — потому что лепестки эти странные, и растений такого цвета практически не бывает: природа устроила так, что тусклые и неяркие погибают первыми. "Тусклым и неярким" оказывается искусственно выведенная зелёная орхидея, и, чёрт, почему. Почему не успел вовремя углядеть черту, за которую нельзя переступать, почему вовремя не забил на свои детские замашки забивать на всё, что мешается, почему не подумал об этом сразу, почему-почему-почему. У него, чёрт, лёгкие обрастают цветами, и он не знает, что делать, потому что помощи ждать неоткуда. Ему никто не поможет, никто не сможет помочь, и Тодороки слишком давно привык рассчитывать лишь на себя, но осознание накрывает с головой — идиот не Изуку, а он. Шото Тодороки чёртов идиот, которому ничего не светит — ни нудных школьных будней, ни выпуска из академии, ни супергеройской карьеры. н и ч е г о Теперь всё, по крайней мере, встаёт на места, и Шото чувствует себя виноватым. Не перед собой. Почему-то перед Изуку, потому что он ни в чём не виноват, это лишь Шото непроходимый идиот, и если бы он вовремя остановился, ничего подобного никогда не случилось бы. Не случилось бы, и орхидеи бы не давили лёгкие изнутри. Это так досадно, что Тодороки истошно воет, глотая содранную кожу с гортани. Шото обещает себе, что подумает над этим завтра. Но дышать с каждым днём всё сложнее, и по ночам просыпаться от гортанного кашля становится привычкой. И скакать с тряпкой в руках в кромешной темноте тоже, потому что он никогда не успевает добежать до ванной — если рвануть ночью по коридору, можно перебудить весь этаж, а Тодороки лишнее внимание не нужно, — и лепестки отправляются в коробку под кроватью. Уж лучше, чем выкидывать в окно всем на обозрение или в мусорное ведро: Тодороки просто продолжает жить так, как жил до этого. С пониманием, что до конца этого года он не доживёт. Отличная перспектива: умереть молодым, не успев никого спасти. В мире столько злодеев, которые должны быть пойманы, и столько ещё появится, которых Шото должен будет поймать, а он кашляет цветами по ночам и размазывает слёзы в душе. герой, ничего не скажешь К следующей весне Шото чувствует себя никак — он почти не может дышать, и на подняться с кровати просто не хватает сил, поэтому сутки он просто лежит и пялится в потолок, не способный даже заснуть из-за рвущей пополам боли. Ощущения, словно в груди поселилась чёрная дыра, всасывающая в себя остатки Шото Тодороки, осыпая лепестками зелёных орхидей пол комнаты: ему не хватает сил, чтобы собрать их, он даже пошевелиться толком не может. И всё, о чём он думает: зелёный — красивый цвет. Зелёный — цвет согласия, успокоения и прочей ерунды. Зелёный — цвет смерти, медленно скользящей костлявыми пальцами по плечам. Он не появляется в классе уже третий день, и телефон надрывается звонками: наверняка от отца, сгори ты уже в аду, может, от преподавателей, потому что Шото не позволял себе прогуливать даже самые ненужные предметы ни здесь, в академии, ни в средней школе. Он не может и не хочет тянуться за ним, не хочет никому отвечать и никого видеть, он просто хочет вдохнуть нормально, чтобы по горлу не скреблись поросшие стебли, чтобы лёгкие не сковывало корнями, а вместо воздуха из лёгких вылетали не лепестки чёртовых зелёных орхидей. Кажется, это всё-таки кого-то беспокоит, потому что единственный раз, когда к Шото кто-то приходил — самый первый день в общежитии, когда каждый показывал, как обустроил свою на следующие три года комнату. Сейчас помещение, засыпанное лепестками, перепачканными кровью, сложно назвать жилой комнатой, но Шото это не волнует — он хочет наконец вдохнуть нормально. Он кашляет, кажется, в сотый раз за минуту, и горло уже саднит не только из-за елозящих стеблей, бутонов и лепестков, но и из-за банального раздражения от вечного кашля. Жаль, что никакие сиропы из детства уже не помогут избавиться от этого. За кашлем он кое-как различает стук в дверь, но там, за стеной, молчат, и Тодороки надеется, что ему показалось, поэтому он из последних сил пытается сдержаться и не закашлять — если не показалось, лучше не показывать, что он здесь, пусть спокойно валят на все четыре и подальше от его комнаты. Он хочет побыть в одиночестве, раз уж в этой жизни подышать нормально ему больше не позволено. Шото кое-как переворачивается, утыкаясь лицом в подушку и кашляя, марая наволочку кровью и, чёрт, слезами. После переворота кашлять хочется лишь сильнее, и, кажется, это слышно уже и из-за двери, потому что стук повторяется и становится громче, отдавая барабанной дробью по черепной коробке. — Тодороки-кун? чёрт Какого чёрта ты пришёл сюда, идиот? Почему-почему-почему, почему ему так не везёт? — Тодороки-кун, ты в порядке? Можно я войду? Он хочет проорать "нет", но вместо этого лишь кашляет сильнее, и у Изуку включается режим героя — он почти выносит дверь с петель, застывая на пороге. Отличное начало дня. Мидория выглядит... напуганным. И неясно чем — скулящим и кашляющим Шото или засыпанным лепестками полом. Он боится переступить за порог, потому что лепестки трогать... не надо. Говорят, это больно, когда кто-то посторонний, не имеющий к ним отношения, касается их, и Изуку боится сделать что-то не так, но и боится опоздать, потому что Шото выглядит так, словно умрёт через несколько секунд — его спина неестественно бледная, покрытая испариной и трясущаяся даже не в такт кашлю, и заметно, что тот дышит кое-как, но лицо его всё ещё в подушке, заляпанной кровью, и весь пол — весь чёртов пол покрыт светло-зелёными лепестками с красными пятнами, и Изуку на автомате прикрывает дверь — это не то, что кому-то нужно видеть. Он боится пошевелиться, потому что всего в нескольких шагах от него начинается зелёная поляна — и, чёрт подери, он не хочет делать Тодороки ещё больнее, чем тому есть сейчас. И почему-то ему кажется, что можно. Можно попробовать просто коротко коснуться лепестка, чтобы убедиться, что больнее не будет. Изуку опускается на колени, лишь кончиком мизинца задевая ближайший лепесток — и по Шото не скажешь, что ему стало хуже: его не передёрнуло и он не закричал от боли, поэтому он увереннее — незначительно, но всё же, — подхватывает его, перекатывая в пальцах, и Шото резко дёргается. Изуку в страхе роняет лепесток на пол, но Шото уже секунду не кашляет и смотрит на него ошалелыми глазами, будто он сделал что-то важное. Мидория понятия не имеет, как себя чувствовать и что делать, потому что стоит в чужой комнате на коленях и лезет в чужое, личное, куда ему не следовало влезать вообще. — Э-это... из-за меня?... Его голос надрывается, ощущение, словно он сейчас заплачет, как маленькая девочка, но Мидория резко дёргается, когда Шото снова заходится кашлем — в этот раз лишь на десяток секунд, сплёвывая очередной лепесток. это из-за него? — И давно это? Шото молчит. Рядом с Мидорией он может дышать, и плевать, что это его последние вздохи. С подобным почти все заканчивают одинаково — в гробу. Горло саднит, и лёгкие горят, но он наконец дышит, глотка кое-как пропускает воздух, но без привычного скрежета за рёбрами. — Полгода. Тодороки не узнаёт собственный голос — надломленный, еле-еле тихий, чуть громче шёпота, но Изуку, он уверен, услышал, потому что его лицо за несколько секунд сменяет с сотню выражений и останавливается на "а ну-ка иди сюда, я тебя придушу", и это смешно и странно, потому что Изуку никогда не выглядел так, как сейчас, и Шото не обращает внимание на то, что лёгкие почти не горят. — Тодороки-кун. Шото утирает тоненькую струйку крови с подбородка, склонив голову набок — пока ещё может, — показывая, что ожидает продолжения. Хотя бы потому что говорить-то толком не может, всё горло изрезано-изрешечено, но он, господи, дышит, и от этого ему становится чуточку легче. — Ты непроходимый идиот, — Изуку резко подрывается с колен и ловко переступает через кучки лепестков, на носочках вставая в крошечных просветах — потому что ходить по этому, решает он, нельзя всё равно, даже если Шото от этого не больно. — Как думаешь, сколько с этим живут? Десятилетиями? Месяц-два, Тодороки-кун, а теперь включи мозги и подумай, какого чёрта ты прожил с этим полгода. Полгода! Изуку выглядит так, словно сейчас придушит его. Шото почти не против, но лишь потому, что грудная клетка поднимается-опускается почти без боли. Он останавливается около кровати, когда Тодороки смог кое-как принять сидячее положение, еле удерживаясь на руках — он три дня не ел, не пил, и ему слегка дерьмово, а ещё дышится легко, но всё равно чувствуются торчащие корни в грудине, и голова кружится из-за избытка кислорода. Мидория опускается на колени снова, аккуратно убирая лепестки вокруг себя в стороны, чтобы не задеть, и утыкается лбом в край кровати, рядом с ногами Тодороки. Шото касается пальцами правой руки чужих волос, и единственное, о чём он думает — какого чёрта расчёски вечно застревают в его волосах, когда они такие мягкие? И ему становится так неловко, что он сдавленно кряхтя хихикает. Изуку, сбитый с толку, поднимает голову, не совсем понимая, что происходит, но Тодороки лишь кое-как криво улыбается, пытаясь не казаться совсем умирающим. — Можно я попробую расчесать тебе волосы? У Изуку алеют скулы, и он улыбается, прикрыв глаза, потому что смотреть на Шото сейчас стыдно и неловко и много чего ещё, и это, в принципе, можно рассматривать как проявление взаимности, да? — Только после того, как мы тут приберёмся. За грудиной становится теплым-тепло, и Шото серьёзно кивает.