И снится мне сон...

- Мне постоянно снится один и тот же сон, – осторожно затрагивает Иван не совсем приятную для лучшего друга тему. Парнишка знает – его Гилберт не верит во всё мистическое, отвергает теорию об истинных парах, знание о которых приходит во сне. Но молчать сил нет. Хочется поделиться этим хоть с кем-то, а сёстры и дед не поймут вовсе, поднимут на смех, обзовут глупцом. От Гила такое слышать будет хотя бы не так обидно. - Правда? И какой же? – с наигранным безразличием интересуется Гил и поворачивается на бок, чуть приподнимаясь на локте, чтобы лучше видеть лицо собеседника. Тот прикрывает глаза и блаженно улыбается от всего сразу – мягкой травы, на которой так приятно растянуться в наблюдении за облаками, от тёплого летнего ветра, нежно прикасающегося к коже и ерошащего отросшие пряди волос, но пуще всего от воспоминаний, греющих изнутри своей особенностью. - Весна. Тепло, – тихо начинает Ваня, улыбаясь не только губами, но и интонациями. – Я иду по городу, щурюсь от слишком яркого солнца и внезапно врезаюсь в кого-то... - Неудивительно, ты всегда был неуклюжим... – ядовито замечает Гилберт, пытаясь за язвительностью скрыть то, насколько его в действительности волнует данная тема. Иван, не глядя, поднимает руку и щёлкает его по носу несильно, но ощутимо. – Ай! За что, блин?! На правду не обижаются! - Я врезаюсь в кого-то и... - Ну?.. – нетерпение Байльшмидта слишком очевидно, чтобы рассказчик продолжал молчать. - Я просыпаюсь, – печально заканчивает Ваня. - То есть как – «просыпаешься»? Ты хотя бы видишь или... - Или. Только его глаза... нет, не глаза – взгляд... будто яркая вспышка жизни, это так чётко вырисовывается в памяти, что... - Его глаза, – сухо уточняет Гил, отчего его друг неприятно ёжится. - Эм... ну да. Кажется, это он. - Он. Вот значит как. - Гил... извини. - За что, придурок? – тихо вздыхает Байльшмидт. – Ты всегда на другой волне, разумеется, и тут ты отличился. Неприятное молчание висит между ними несколько минут, пока один из них не решается его нарушить. - А тебе что-нибудь уже снилось? – робко вопрошает Брагинский. - Конечно! Куча всякого бреда! – с нервным смешком отвечает его собеседник. Слишком фальшиво это звучит, чтобы оказаться правдой. - Значит, не снилось, – вздыхает Ваня, провожая взглядом облако, похожее по форме на летящую прочь сказочную птицу. – Жаль. Годы идут. Волей судьбы и строгого деда Иван отправляется учиться в другой город. Старые друзья забываются, со временем прекращаются звонки от близких приятелей, появляются новые интересы, новый круг общения. Лишь Гилберт иногда напоминает о своём существовании вялой перепиской в соцсети, короткими звонками по большим праздникам и такими родными ехидными комментариями на рассказы о новой жизни Ивана. Решение вернуться в родной город возникает неожиданно, но кажется таким правильным, само собой разумеющимся, что Брагинский не сомневается ни секунды, когда покупает билет и сообщает Гилу о скором прибытии. Кроме него об этом знать некому – деда уже нет, а сёстры разъехались по разным городам страны. В родном городе, на выходе из вокзала, щурясь от не по-весеннему яркого солнца, Иван делает несколько слепых шагов и врезается в кого-то. Сердце начинает биться в груди как рвущаяся на свободу птица, волнение заливает краской лицо. Неужели настал тот самый момент, когда всё решится?.. Лепеча извинения, Иван поворачивается боком, спасаясь от солнечных лучей и, наконец, видит пострадавшего. - Нихрена ты не меняешься, Брагинский! – весело сообщает Гил, насмешливо глядя на него тем самым взглядом из сна. Мыслить удаётся с трудом. Осознание, что истинным является его лучший друг, бьёт по голове с невообразимой силой. Или бьёт в голову – это уж как посмотреть. Повинуясь совету внутреннего голоса, Ваня притягивает Гилберта к себе и целует – неловко, растерянно, но настолько решительно, что прилетевший в челюсть кулак кажется неожиданностью. - С дуба рухнул?! Ты чё творишь?! - Целую, – просто и честно отвечает Иван, внутренне ликуя от того, что нашёл свою судьбу. Ну а то, что попало – так это правильно. Нужно было сначала всё объяснить, а не спешить так, не давить на него. Нет, ну кто бы мог подумать, что это окажется Гил? Его Гил – такой родной и привычный, взбалмошный и язвительный, но близкий сердцу и духу! Воистину, Судьбу не предугадать. - Захрена?! На них начинают оглядываться люди, и Байльшмидт злобно зыркает по сторонам, а после скрещивает руки на груди, защищаясь от излишне любопытствующих взглядов. - Это события моего сна, точь-в-точь! – сбивчиво бормочет Иван, не в силах связно всё объяснить. – Понимаешь, ты и я – мы истинные, и поэтому должны... - Никому и ничего мы не должны, – холодно отвечает Гил, отступая ещё на шаг. А затем разрушает все надежды Вани на благоприятный исход: – ну, я-то уж точно. И со всей этой хренью держись от меня подальше, Брагинский. - Но... – Иван всё ещё пытается убедить своего лучшего друга в предрешённости их отношений, но тщетно. Гил вновь перебивает его. - Закрыли тему, – категорично заявляет он и забирает у своего друга одну из дорожных сумок. – С возвращеньицем, блин. Ваня плетётся позади, растерянно разглядывая напряжённую спину своего... а своего ли?.. даже если и своего, то кого? Друга? Бывшего знакомого?.. поэтому просто: спину Гилберта. Напряжённое молчание делает путь невыносимо сложным. Иван лихорадочно соображает, перебирая в голове тысячи вариантов, как можно всё наладить, но ни один из них не подходит для ситуации. Ну как же ему убедить Гила, что они должны быть вместе, что так будет правильно, что ни с кем им не будет так хорошо, как друг с другом? И больше всего Брагинский боится, что Гилберт начнёт его избегать, прекратит с ним всякое общение или даже исчезнет из города, ничего ему не сказав. Лишь через несколько дней до Вани доходит, что это было бы не самым худшим вариантом развития событий. - Если бы ты меня избегал, всё было бы проще, – флегматично бормочет он, наблюдая за тем, как объект его вожделения готовит им двоим ужин. Байльшмидт частый гость в его квартире, чувствующий себя здесь куда комфортнее, чем сам хозяин. Да и готовить Ваня не умеет. Вернее, тщательно создаёт данную видимость, чтобы дать сердобольному Гилу повод навестить его лишний раз и выслушать в свой адрес уйму такого уютного, гилбертовского, ворчания. - Опять началось, – фыркает Гил, вроде как, уже и не злясь на подобные разговоры, стараясь обратить всё в шутку или хотя бы её подобие. – Брагинский, сделай одолжение – заглохни, а? - Но мне снишься именно ты, – упрямо талдычит своё Иван. – Я не понимаю, почему ты не хочешь это принять. Но отличительная черта характера лучшего друга Ивана в том, что его терпение иссякает быстро. Особенно, если достают одним и тем же вопросом уже в четвёртый раз за день. - Потому что вся эта лженаука порядком испоганила мозги всем вокруг, – начиная злиться, говорит Гил. Злость свою он вымещает на моркови, шинкуя её гораздо мельче, чем предполагалось изначально. – Ну не верю я в эту белиберду. Если эти... как их там... истинные... есть у каждого из нас, то почему сны снятся не всем? Я никаких снов с тобой не видел. Мои родители тоже без этой мути всю жизнь прожили. Твой дед и сёстры... - А твой брат? Гил смолкает после этого вопроса. Тяжело вздыхает и нехотя кивает, соглашаясь с этим комментарием. - Да, но это, скорее, редкое исключение. Да и сны у них были у обоих. А ты мне, я повторюсь, не снишься. - Но в мире полно таких пар, где сны были лишь у одного из двоих. У учёных даже есть теория на этот счёт... - К дьяволу теорию! Не хочу этого больше слышать! Не верю я в это. Я в чувства верю, понимаешь?.. Не в эту хрень о правильных-неправильных-истинных-хреныстинных! Люди встречаются и влюбляются случайно, независимо от дурацких выдумок про Судьбу... ай! Чёрт... Гилберт слишком увлекается рассуждениями и тут же расплачивается за это: нож проходится по самому кончику пальца, срезая тонкий слой кожи. Ваня тут же вскакивает и спешит к одному из кухонных шкафчиков, где хранится аптечка. - Сейчас, погоди, у меня где-то были пластырь и перекись. - Да забей, – отмахивается неудачливый кулинар, помещая рану под струю холодной воды и высказывая весь свой изощрённый запас ругательств. - Нужно обработать и заклеить, – Брагинский перехватывает его руку за запястье и тянет на себя, вынуждая Гила развернуться лицом. - Да что ж ты такой правильный? Аж противно, – без какого-либо отголоска негатива ворчит Байльшмидт, покорно позволяя обработать порез. Когда кровь остановлена, а на пальце белеет немного криво наклеенный пластырь, Ваня не спешит отпускать его руку, лишь нежно поглаживает большим пальцем запястье. - Гил... – одновременно вопрос и мольба, переплетённые столь тесно, что не понятно, чего здесь всё-таки больше. Возражений не следует. Иван подаётся вперёд и почти уже целует Гилберта, но тот резко отворачивается, отвлёкшись на звонок телефона. Губы касаются лишь его щеки. - Алло? Привееет! – Гил мягко отодвигает от себя Ваню, не давая ему возможности предпринять ещё одну попытку. – Конечно! Сейчас буду! - Гил! - У меня свидание, Брагинский, – звучит преувеличенно холодно. Взгляд Байльшмидта вскользь проходится по разделочной доске. – Сам доделаешь, лады? - Лады... – эхом повторяет Иван, хмурясь. Осознание того, что его Гилберт прямо сейчас собирается встретиться с кем-то со вполне очевидной целью, жжёт изнутри неприятным, доселе неизвестным чувством. Но сделать с этим он ничего не может. Гил его отшил. Снова. Но... в этот раз он был уже так близок... может, в следующий раз получится?.. - Я люблю тебя. Слова вырываются сами, когда очередной разговор заходит в никуда. Иван произносит их от отчаяния, потеряв всякую надежду достучаться до Гилберта. Нет, он не ждёт, что подобное признание вмиг всё изменит, чудесным образом заставит Гила передумать, но всё же... Гилберт замирает и выключает звук телевизора, несмотря на то, что там идёт очень важный матч, которого он ждал почти месяц. - Повтори. - Что?.. – Ваня хмурится, не понимая, что происходит. Он снова разозлил Гилберта? Чем на этот раз?.. - Не притворяйся большим идиотом, чем ты есть на самом деле, – нервно произносит Байльшмидт поворачиваясь к нему. Выглядит он бледнее чем обычно, лишь глаза, в которых читается жажда ответа, ярко выделяются на лице, – просто повтори то, что ты сейчас сказал. - Я люблю тебя, Гил. Всегда лю... - Нет, – Гилберт прерывает признание и разочарованно качает головой. Это не то, что он хочет слышать. Ваня недоумённо смотрит на его помрачневшее лицо, пытаясь понять, что вышло не так в этот раз. Ведь говорил он искренне, лишь то, что чувствует на самом деле. – Не хочу слушать это враньё. Ты всегда любил «того парня из сна». А то, что им вдруг оказался я, никакой роли не сыграло, ведь так? Подожди. Не отвечай. Представь, что врезался ты не в меня, а в моего брата. Или в кого-то другого из знакомых тебе. Или даже незнакомых – не суть важно. Ты ведь попытался бы завязать отношения с тем другим. Ну вот, молчишь. Значит, я угадал. Да пошёл ты, Брагинский. Ты и вся твоя хренобота про «предназначенных Судьбой»! Гилберт отворачивается, встаёт и делает несколько шагов в сторону выхода, но далеко не уходит, просто не успевает. Брагинский догоняет его, обнимает со спины, не даёт сделать более ни единого шага. Так они и стоят несколько минут, не решаясь рушить словами этот особенный момент. - Почему ты так со мной?.. – тихий шёпот Вани звучит над самым ухом Байльшмидта. Тот вздыхает. Тяжело, судорожно, словно пытаясь сдержаться от того, о чём они оба после пожалеют. - Да потому, что я по тебе, идиоту, с двенадцати лет безответно сох, – ещё тише Ивана отвечает Гил. Брагинский, затаив дыхание, вслушивается в его речь, боясь, что это всего лишь слуховые галлюцинации, что ему всё это только кажется. – А ты весь из себя такой: «Ах, тот парень из сна так нужен мне! Когда же мы уже встретимся?», – Гилберт, несмотря на то, что руки Ивана сильно мешают это сделать, проводит ладонью по волосам. – Сука... - Я правда тебя люблю. Сначала любил как друга, но всё равно любил, а теперь всё встало на свои места. Дай нам один шанс. Пожалуйста, не уходи. Ты же знаешь, ближе тебя у меня никого нет. Я не хочу без тебя, не смогу без тебя. - Ты ещё до шантажа опустись, – горько усмехается Гил, разворачиваясь в его объятьях. - Опущусь, – клятвенно заверяет Иван. - Вань... ну вот, допустим, дам я тебе этот шанс... - Правда? – Ваня радостно улыбается, сжимает объятья ещё сильнее и тянется за поцелуем. - Я сказал, допустим, – холодно поправляет его Байльшмидт, отворачиваясь. – А потом ты снова врежешься в кого-то и что – помашешь мне ручкой?.. «Ах, Гил, извини, я перепутал! Вот мой истинный, а ты, не пришей кобыле хвост, можешь валить на все четыре стороны». Так, получается?! - Нет, не так. Этого ни за что не случится, обещаю. - Откуда ты можешь знать?.. - Во все дневные часы весной, летом и даже осенью я буду сидеть дома. Могу и зимой, хотя я уверен, что мне снится весна или, на худой конец, лето. - Зашибись. Ты ещё вампиром собрался заделаться? - Гил, пожалуйста. - Эх, и вот что с тобой делать, Ванька?.. – шепчет Гилберт, хотя сам уже знает ответ на свой вопрос.