Удел серой массы

Серый мир был с его самого рождения. Кто он? Зачем он здесь? Он и сам ответить не может. Ему приходится тащиться за всеми по стопам, не спрашивает, почему нельзя то или это. Нельзя. Нельзя спрашивать, нельзя перечить. Молчи и выслушивай всё, что тебе говорят. Вот его удел. Да и удел всей массы. Город прогнил окончательно. Да нет, даже не город, весь мир. Заводы выбрасывают слишком много газов, остальных отравительных веществ. А ещё пыль. Много пыли. Она окутала весь город, кажется, из-за неё стало всё таким серым. Но… нет, не только, ведь люди ходят в разных оттенках чёрного, серого, тёмно-синего и так далее. Нельзя ярких цветов, нельзя никак показывать своё внутреннее «я». А что будет, если покажешь? Интересно, да? Этих людей увозят. Куда никто не знает, но, вроде, они не возвращаются. Их хвалят на народных собраниях, они взбираются на сцену, им пожимает руку мэр и… их больше не видят. Никто и не заморачивается, не пытается спросить или разузнать о том, что происходит и почему. Весь мир настолько погрузился в серость, что кажется, что и лицо этого молодого парня, да даже его золотые волосы медленно тускнеют. Ему двадцать, а он уже видел многое, чего не стоит видеть остальным подросткам. Хотя каждый в его возрасте увидел что-то, что не стоило. Его родители, нет, не родители. Мать, он только её помнит, была прекрасной женщиной, улыбчивой, приветливой. Но… кажется, у неё были какие-то неполадки с мэром. Однажды она вышла на улицу с покрашенными волосами, очень светлой майке, хоть она и была салатовая, но очень тусклая, однако для этого мира была чересчур яркая. Дальше её похвалил мэр и… её больше не видели. Мальчишка остался сиротой, его забрали в детский дом. Думаете, там что-то интереснее? Как же людям свойственно ошибаться. Если бы вы попросили хотя бы одного детдомовского мальчика или даже девочку, которую можно называть «болтушкой», о том, как им жилось там, то они замолчат, прикроют глаза, отведут взгляд, а особо чувствительные могут проронить слезу, но никто ничего не расскажет. Его зовут Юрий Плисецкий и он единственный, наверное, кто может спокойно разговаривать о том, какого ему было. Детей поднимали в половину шестого, те быстро умывались, отправлялись на строевую. Их пересчитывали, отправляли заправлять постели, провинившихся вчера закрывали в комнате. Да, на весь день, еду давали не три раза, а один и то какую-то горсть. Немного, в общем. Те, кому повезло, завтракали, отправлялись в комнату, им давали какие-то книги, отобранные воспитателями, садили читать два часа. Играться нельзя было. В половину десятого вели на огород, там дети пололи, выполняли какие-то обязанности до двух дня. Их кормили, отправляли на дневной сон. Потом будили, опять огород, ужин, книги и обратно спать. Тех, кто провинился более трёх раз, били. Юра точно не знал, что с ними делали, но приходили те через неделю, с синяками, но теперь молчали. Почему же блондин не боится говорить о детском доме? Наверное, потому что у него там был свой ангел. Вечно весёлый, не унывающий, дружелюбный. Он не был самым старшим. Юре было восемь, когда он пришёл впервые. Виктору — десять, самым старшим — шестнадцать. Но Никифоров всегда успокаивал младших, обнимал, сидел с ними, пока те не успокоятся. Часто устраивал авантюры, за которые, естественно, был наказан. Но он не замолкал, как многие, после недели изоляции, он продолжал быть дружелюбным. — Ну, что ты можешь, малявка? — хмыкали старшие, а глаза Плисецкого наполнялись слезами. — Прекратите! — фыркал Виктор, вставая перед мальчишкой. Ему прилетало, очень часто прилетало. Не только от воспитателей, но и от старших детей, но всегда, даже после того, как его изобьют, он поворачивался к тому, за кого заступался. — Ты в порядке? — и улыбался. Улыбался, кажется, всегда. И эта улыбка была такой заразительной, что все дети помладше смеялись рядом с ним, чувствовали себя свободно. Виктор никогда не читал книги, которые им дают, вместо этого, тихо отсев от всех с какими-нибудь двумя-тремя детьми, рассказывал им сказки. Юра не помнит, про что, но они создавали удивительный мир утопии. Плисецкий проникся к этому странно заводному парню. Переживал, когда тот не появлялся целую неделю, когда стал постарше (ему было лет тринадцать) откровенно шипел на Виктора за очередную выходку, после которой его забрали. Парень смеялся, погладив мальчишку по голове, и продолжал заниматься своим делом — клоуничать, если быть предельно честным. — Когда-нибудь ты живым не выберешься, — фыркает Юра, обрабатывая очередную ссадину Виктора. Голубоглазый уже давно нашёл аптечку в этом захолустье, и очень часто брал медикаменты, когда кому-то нужна помощь, а Плисецкий забирал остатки или достаточно хорошие вещи к себе. Он знал, что они пригодятся. Виктор становится его первым другом, а потом первым лучшим другом. Да он даже забирает первую любовь Юры и первый поцелуй. Он умел расположить к себе детей, сверстников, всех, кому ещё не промыли мозги тем, что нельзя спорить, нельзя задавать вопросы. А когда Юре исполняется пятнадцать, Виктора вышвыривают из детского дома. Мол, насиделся на шеи, что будут с тобой делать во взрослом мире — нам плевать. Но обладатель платиновых волос находит тайные ходы или просто заваливается к Плисецкому через окно, чтобы приободрить его. Виктор заявляет, что когда блондин также выберется из этого, они заживут отличной жизнью, как в тех сказках. Юре семнадцать. Он является таким же любителем авантюр, как и Виктор. Последний пробудил это чувство в блондине. Последняя их шутка дошла слишком далеко. Они чуть ли не прямым текстом хотели поднять обычный люд на революцию. Но их сдали. Сдали, при чём не чужой человек, а лучший друг Виктора. Голубоглазый, улыбнувшись, сказал, что всё будет хорошо. Они выберутся из этой ахинеи. А потом он пропал. Также бесследно. Его никто не видел, о нём никто не слышал. Он только что был, а теперь его уже нет. Юра позволяет себе слабость, плача в подушку, прижимая её к себе. Он не знает, где Виктор. Куда его упрятали? А на авантюры без этого человека идти не хочется. Ему двадцать и он уже погряз в этой серой массе. Платиновая макушка уже не вытянет из серых будней, даже если появится. Юре приходится принять удел обычной серой массы: молчать и выполнять всё без каких-либо пререканий.