Языковой барьер

— Повтори, — говорит Дазай. — Сделай так еще раз, Чуя. Сказанное им звучит слишком невнятно: голос тихий, хриплый, как будто сорванный. Но это совсем не удивительно, потому что Чуя прекрасно помнит, сколько Дазаю пришлось им сегодня пользоваться. И, в том числе, за последние несколько часов. Но о чем конкретно Дазай просит сейчас, Чуя все равно не понимает. Он застывает, не решая двигаться дальше, и уж раскрывает рот, желая как можно скорее уточнить и избавить себя от сомнений. Но взгляд цепляется за медленно ползущую по щеке Дазая блестящую капельку пота, и Чуя теряет всякую концентрацию. Почему-то, когда дело касается Дазая… и секса… секса с Дазаем, если говорить точнее, сохранить хоть какое-то спокойствие оказывается совершенно невозможным. — Сделай, — снова просит Дазай, тягуче выдыхая со стоном имя самого Чуи, до того соблазнительно, что Чуя захлебывается возбуждением. И теснее вжимается в тело Дазая своим, притирается кожей к коже, с довольным удовлетворением примечая, как тот закатывает в блаженстве глаза. Увиденная ранее капля соскальзывает вниз, теряется в спутанных прядях, от влаги потемневших и завившихся еще сильнее обычного. — Я не могу. Тем более не зная, чего именно ты хочешь, — бросает Чуя в ответ и тут же протягивает руку, стараясь проследить пальцами оставшийся след. Кожа под прикосновением влажная, горячая, но и самому Чуе жарко ничуть не меньше. И глубокое дыхание Дазая лишь усиливает это ощущение, лаской колыхаясь по предплечью. — Поговори со мной на другом языке, — щекочуще прерывая ее словами, шепчет Дазай и накрепко обжимает Чую в себе. Чуя вздрагивает, отзываясь чередой прерывистых гортанных стонов, и только сейчас, сумев напрячь до последнего остатки внимания, понимает, что именно примешалось к ним. Собственный голос звучит как никогда жалобно, особенно если не знать, что означают те самые, до того красиво звучащие по-французски слова. Такими бы покрывать своего смертельного врага, а не того, кто, не зная всей сути, с готовностью приподнимает навстречу бедра. Если б у Чуи еще остались силы здраво размышлять, то он бы изумился, насколько сильную реакцию, насколько возросшее возбуждение вызвали несколько перченых словечек. Но Дазай лишил его и этой способности, извиваясь, вскидываясь тазом все чаще и выше, уже вынуждая отнять от лица руку и опереться о нее для равновесия. Можно бы поймать его темп, перехватить инициативу, но замершему, оглушенному от блаженства Чуе слишком тяжело двигаться. И хочется, оставаясь недвижимым, полностью насладиться ситуацией, рассматривать разрумянившееся, словно бы пьяное лицо Дазая и говорить ему, иногда ласково, иногда грубо, ругать на чем свет стоит и его самого, и все вокруг, и даже творца, додумавшегося однажды создать между ними такую близость. И удовольствие — острое, как нож, который Чуя совсем недавно выронил при поспешном раздевании из кармана брюк. Или то случилось из-за Дазая, отчего-то слишком нетерпеливого в этот раз, слишком несдержанного, как если бы он… — M-merde! — на выдохе восклицает Чуя и крепко смыкает веки, прежде чем уткнуться Дазаю в плечо. В темноте под ними — воспоминания Чуи о том, как он задержался, как стоял внизу, под окнами, до седьмого колена припоминая далеким собратьям по нелегальному бизнесу все их грешки и проступки. Скорее всего, именно тогда Дазай услышал голос Чуи. И все те незнакомые, как будто по-особому звучащие слова чужого языка — гортанные, излишне мягкие, удивительно певучие. Казалось бы, совершенно не созданные для ругани, тем более в постели, но… Но раз Дазаю от этого настолько хорошо, то Чуе нет резона возражать. И он сам с готовностью накроет собой, прижмется так тесно, как это будет возможно, и расскажет на ухо о том, что вряд ли вообще упомянут в именитых разговорниках. О, да, подобное наживают одним исключительно опытом, личным общением, да и… многим-многим другим, чего сам Дазай, за всю свою жизнь не покидавший пределы родной страны, едва ли узнает. И, если честно, Чуе бы этого совсем не хотелось. Потому что тогда-то — навряд ли Дазай будет реагировать точно так же. Навряд ли будет стонать, задыхаться под Чуей, дрожа и извиваясь, до крови вжимаясь ногтями в кожу на спине, уже сплошь загрубевшую от заросших шрамов. И кончать настолько ярко и бурно, как, наверное, не было еще никогда за все их близости. А ведь их до этого было не слишком-то мало! Пожалуй, это Чуе обязательно стоит взять на заметку. — Мог бы и предупредить, — как можно недовольнее бурчит он в подушку всего часом позднее, — что тащишься от таких вещей. Как и выбор позы для следующего раза. — Я-то откуда мог знать? Ты у нас всегда был разговорчивым. — Улыбается Дазай, как пить дать улыбается и врет — по голосу чувствуется, Чуе даже в лицо ему смотреть не надо, чтобы это понять. — К тому же, знаешь ли, Чуя, все всегда познается с опытом. Наверное, да, есть в этих словах разумное зерно, и чертов Дазай, пусть даже Чуе и не хочется того признавать, прав. Все всегда познается с опытом. А раз так, то пока не попробуешь — не узнаешь наверняка и не утвердишься в подозрениях, что послевкусие подобного новшества может оказаться гораздо приятнее, чем ожидалось изначально. И все же… Ебал я такой опыт, думает Чуя. Но все равно тянется, довольно расслабляясь под чужими руками, как никогда бережно ласкающими его порядком израненную спину.