Шимадацест

      Взмах, взмах, ещё взмах. Мышцы привыкли к усердной ежедневной работе. Взмах, взмах, ещё взмах. Руки привыкли сжимать рукоять тренировочного меча. Взмах, взмах, ещё взмах. Спина и плечи привыкли к напряжению. Взмах, взмах, ещё взмах. Ханзо привык освобождать разум во время тренировок. Взмах, взмах, ещё взмах. Меч рассекает воздух в последний раз и летит на пол. Ладони, покрытые загрубевшими мозолями, дрожат, но не от перенапряжения. На сегодня всё. Слишком много мыслей, чтобы продолжать тренировку. Старший сын семьи Шимада выходит из тренировочной комнаты, не переодеваясь. В воздухе чувствуется запах приближающейся грозы, первые капли дождя уже падают к его босым ногам. Он медленно идёт по двору особняка, через террасу, по лестнице вверх. Проходит мимо пустых комнат, в которых ещё стоит аромат благовоний.       Гендзи исчез в утро похорон отца. Его комната всё ещё хранила беспорядок, оставленный хозяином. Ханзо не заходил туда уже неделю. Сейчас, остановившись на мгновение у распахнутой двери, он кинул взгляд на старые вещи брата, стены в цветных постерах, окно с распахнутыми шторами. По стеклу стекали тонкие струйки воды. Далеко у горизонта бубнил гром. Не сейчас. Пройдя дальше до своей комнаты, Шимада опустился на кровать. Дрожь в руках по-прежнему не унималась.       Отцовская фляга со сливовым вином быстро опустела. По телу разлилось необходимое тепло, но дрожь не унималась. Рюмка саке, ещё одна, ещё. Голова потяжелела, кровь пульсировала в висках, к горлу подступала проснувшаяся ярость. Комнату озарила яркая вспышка. Сейчас. Ханзо резко поднялся, рискуя не удержать равновесия. На глаза уже опустилась красная пелена. Сам не понимая как, он преодолел полутьму коридора и уже стоял у окна в комнате брата. Слезы, которых он не понимал, текли по щекам, скулам, шее. Но он только сильнее злился. Прислонив горячий лоб к холодному стеклу, Шимада выдохнул и несколько раз толкнулся головой в стекло. — Ты просил меня принять твою любовь. И в глубине моей души, я верил, есть мир, где любовь может похоронить под собой мою ярость. — Ханзо поднял покрасневшие глаза в свинцовое небо — Но другой, измученный мир хочет, чтобы я ненавидел. Я знаю, что империя под моими ногами рушится и всё, что я чувствую сейчас — гнев. А должен — горе.

***

      Вдох, вдох, ещё вдох. Уши уже привыкли к оглушающему биту. Вдох, вдох, ещё вдох. Глаза уже привыкли к освещению неоновых ламп. Вдох, вдох, ещё вдох. Гендзи уже привык к тому, что здесь он не бывает в одиночестве. Вдох, вдох, ещё вдох. Он тушит окурок и убирает со своей шеи чью-то руку в маникюре. На сегодня хватит. Он с трудом держится на ногах. Проходя через кишащую толпу, которая тянет его обратно, он выбирается по тесной лестнице наружу. В воздухе чувствуется запах приближающейся грозы, первые капли дождя уже падают к его босым ногам. Всё лучше, чем вдыхать благовония. Он ушёл из дома в утро похорон отца. Собрал пару вещей в рюкзак и просто исчез. Младший сын семьи Шимада больше не мог оставаться в родном доме, пропитанном печалью.       Далеко у горизонта бубнил гром. Тонкие струйки дождя стекали по зелёным волосам и разбивались в брызги об асфальт. Горе сохраняло его рассудок: его не мог заглушить самый громкий бит и залить самый крепкий саке. Небо озарила яркая вспышка. Гендзи поднял покрасневшие глаза в свинцовое небо. Капли летнего дождя стекали по его щекам, скулам, шее. Он выдохнул: — Я обещал отдавать тебе свою любовь. Но всё, что я чувствую сейчас — горе, а должен — твою ярость.