В стенах больницы

Виктор ненавидел много вещей в своей жизни: кофе с сахаром, тупые лезвия у коньков, навязчивых фанатов, девушек, разодетых слишком пошло и глупо... Список можно пополнять до бесконечности. Но сейчас была в приоритете холодная противно-белая больница, по которой шастали медсестры из одного конца здания в другой, все время при этом говоря пересеть на скамью и не быть на полу. Хотелось повесить табличку "Мне плохо, идите нахер. С уважением, Виктор Никифоров". Жаль, что искать бумагу сил уже не было. Виктор не помнил, спал ли сегодня. Он помнил только ледяной кафельный пол, стену напротив и потолок, который бывший фигурист изучил досконально настолько, что захотелось на нем повеситься. Юри бы этого точно не оценил. После нескольких часов ожидания и незнания, Никифорова переклинило. Пить в больнице запрещалось, поэтому трахнуть медсестру в подсобке, чтобы снять напряжение, казалось очевидным решением. Очевидно глупым. Разгребать он будет после, сейчас надо лишь не думать о том, что операция затянулась. Не думать, пока Виктор будет медленно насаживать неизвестную ему девушку на член, тихо шепча при этом "Юри". Хорошо, что стоны девицы это заглушали, иначе ему прибавилось бы проблем. Проблемы Никифоров не любил и привык их запивать, а он прекрасно помнил, как его чуть не прогнали из больницы два часа назад за открытый коньяк. Чертовы приличные люди, ему больно. Так дайте же излечиться, гребаные вы врачи. Губы медсестры были намного больше и мягче губ Кацуки. И в сто раз противней, но это не имело никакого значения здесь и сейчас: Виктор лечился подручными средствами как мог. Через полчаса он снова сидел на своем привычном месте. Один из врачей пытался его согнать, но Никифоров открыто послал его. Юри за стенкой стало хуже. Видно почувствовал, как Виктор расслабляется. Виктор думал, на баб ревность распространятся не должна. Виктор ошибся. Он даже не знал, что Кацуки может это почувствовать. Никифоров издал стон отчаяния и поплелся себе за кофе из автомата. Тупая машина снова закинула сахар без разрешения. Да что ж это блять такое. - Никифоров? Нужно кое-что обсудить, - Главврач подошел слишком тихо, поэтому Виктор все же умудрился пролить немного кофе на пол. Наплевать, приберут. Размешав мерзкий сахар палочкой, бывший фигурист повернулся к собеседнику и сделал один глоток, после чего поморщился и выкинул стакан и с жидкостью в урну. - Как он? - Операция завершилась несколько минут назад. Мы вкололи ему немного морфия, чтобы сейчас он не... - КАК ОН? - Виктору становилось наплевать на правила приличия. В который раз за день он матерился на врачей мысленно. - Жив, - выдох, голова стала более ясной, - фигурное катание ему отныне запрещено, - ...что, - перелом нескольких пластин в позвоночнике, мы их заменили... Виктору стало трудно дышать. Виктор прекрасно помнил обещание Юри, что все будет в порядке, даже после дурного сальто на льду, тем более который опасался делать лучший российский фигурист. "Когда ты начнешь мне уже доверять, Вик? Я справлюсь". Гребаный лед. Гребаная открытая тренировка. Гребаный сюрприз для Виктора. Никифоров сжимал край бортика до белых костяшек, лишь бы не побежать на лед и не остановить Кацуки от смертельного прыжка. "Сюрприз получился, Юри. Особенно та часть, где ты приземляешься на затылок после прыжка, а после с силой на спину. Как ты жив то блять остался, Юри? Я не понимаю". Виктору нечем было дышать. Теперь все будет кончено. Кацуки не вернется в фигурное катание, Никифоров не превзойдет всех тренеров мира, а так и останется сбежавшим фигуристом и предателем. Он будет вынужден болтаться с Юри из-за морального долга, переедет в Ю-топию, растолстеет от свиных котлеток и сдохнет нахрен от ожирения и жалости к самому себе, а такой же толстый Кацуки будет сидеть рядом и тихонечко выть над трупом недолюбовника-недотренера-недохрензнаетпоймикогоблять. Виктор задыхался. Главврач по чьему-то крику побежал от Никифорова, кажется, в палату Юри. Самый везучий парень на свете стоял рядом с кофе-машиной и урной и истерически смеялся над сложившейся ситуацией. Облить свои руки кипятком из автомата показалось ему хорошей идеей. После, все еще иногда смеясь, он доплелся до палаты, дверь в которую врач-долбаеб закрыть таки забыл. Никифоров увидел, как люди шибают током бледное тело Юри, а знакомый ему Главврач неистово на них орет. Виктора накрыла конкретная апатия, смешанная с усталостью и безумием внутри. Когда главврач обернулся к нему и со скорбным видом, извиняясь, сообщил Никифорову дату смерти его бывшего любовника, то Виктор снова громко и неприлично заржал, иногда убирая слезы, катившиеся из глаз. Через пять минут он все же открыл бутылку бурбона у трупа, "чокнулся" дном бутылки о руку мертвого японца и сделал три больших глотка. Теперь из списка вещей, которые Никифоров ненавидит, можно вычеркнуть одну - Юри Кацуки.