Пыльца и золото

Шесть. Шесть плюс один. Шесть плюс один плюс… Половицы скрипели. Из-под серой, кисло пахнущей, тряпки летели брызги. Грязь поддавалась неохотно, щелястые половицы глотали каждую каплю, словно пьяница – вино, а оттирались скверно. Половицы никогда не заканчивались. Кей считал до десяти, потом сбивался на «плюсы» - считать его обучил Толстяк Нев, хозяин трактира «Рыжая коза» и самого Кея. Порой доводилось считать монеты, но чаще этим занималась жена Толстяка, Берта, а Кею доставались половицы. Трактирщик ценил чистоту, а так же не скупился на хорошие масляные светильники, в связки чеснока на стенах вплетал лесные травы и даже цветы, в щербатую посуду только совсем уж беднякам пиво наливал. Одним словом, образцовый трактир – правда, и городишка, промышляющий лесом и рыбной ловлей далеко не столица. Для Кея старательность Нева означала: пол должен сверкать чистотой «как баронов доспех», по выражению самого Толстяка. У Кея ныла спина. Противно дергало заусенец на большом пальце. Он сопел и поглядывал на посетителей – авось, повезет и больше никто не заявится: снаружи заунывно кропал дождь, такой же серый и вонючий, как тряпка. Каждая пара сапог приносила еще ведро слякоти. Половицы приходилось драить заново. Наверное, именно поэтому считать их было бессмысленно. Кей коротко ругнулся, когда скрипнула дверь, стукнули оленьи рога – украшение над косяком, но язык пришлось прикусить. Пожаловал не кто-нибудь, а сам Ганн Золотой Мешок. Толстяк засуетился, напоминая учуявшего свежие помои в корыте борова. Раскланялся, завел про свежее пиво, откупорил при Ганне же новую бочку, кружку выставил лучшую – с намалеванными золотом цветами, которые по мнению Кея больше напоминали козий хвост и как нельзя лучше подходили трактиру. Золотой Мешок платил золотом. Но грязи от него ничуть не меньше, чем от последнего рыбака – шел Ганн медленно, как всегда завернутый в свой отороченный блестящими нитями плащ. С дорогих сапог стекали черно-бурые плюхи. Кей перехватил взгляд Толстяка и кинулся вытирать богатею сапоги. Половицы могли немного обождать. Ганн кутался в плащ, словно прячась от любопытных – и завистливых, чего уж там, - взглядов. Пил молча. Затянутые в бархатные (Кей только догадывался, правда, что бархатные, ну не из шерсти же – тонкие больно!) перчатки руки сжимали кружку, словно боялся случайно выронить и разбить. Кея с тряпкой он отогнал, и тот вернулся к половицам. Рыбаки шептались как раз над кеевым ухом. Мол, еще лет семь… или уж десять назад был Ганн бедняком из бедняков, промышлял охотой, а чаще – побирался. И не лучшее дайвурское пиво хлебал, а дешевку из хмельных «обмылков». А потом – раз! – и Золотой Мешок. - Грю тебе, притащил он этот вот мешок. Во-от такой, - Лурд Треска развел жилистыми руками, показывая размер. Для рыбы годилось, а к описанию пресловутого мешка добавил окружности. Старик Ролф цокнул единственным зубом, поковырялся в ушах – из ушей торчали седые волосы, и крякнул в свою кружку. - Душу он продал, вот чего. Остальные помолчали. Даже Кею сделалось не по себе – он слышал тысячу историй, пока драил половицы и прислуживал по мелочи клиентам, и многие из историй были о морских и лесных чудовищах, норовящих проглотить тебя заживо или высосать душу. Но Ганн сидел близко, и эти витые, словно водоросли, нитки сияли ярче солнечных лучей, а еще ярче – монеты, которые он без счету кидал Толстяку Неву. Кей сглотнул слюну. Одной такой монеты хватило бы на… ух, кучу всего. Досыта набить брюхо жареной свининой с брюквой? Новые башмаки купить (Кей пошевелил торчащими повыше подметок пальцами)? Может, уйти наконец, от Толстяка и лодку купить, или вот еще… Сверкнул очередной золотой, и Кей снова сбился со счета. Лучше уж половицы считать. Не суй нос в чужой карман, говаривала его мамаша, вот только мамашу уж десятый год как боги себе прибрали, а Кей с тех пор себя и мелких троих – сестер и брата - кормит… Он поскользнулся и опрокинул жестяное ведро с водой. Коричневые потеки расползлись по половицам – второй, шестой, шестой плюс плюс… - Ох, - сказал Кей. Текло прямо к Ганну – и он кинулся перехватывать злосчастную воду. Нев вскинулся: - Че творишь, остолоп криворукий! Жалованье за неделю удержу… Вы простите, господин, он у меня совсем дурной… Отбивную с зеленью? Бесплатно… за счет заведения… «Жалованье за неделю», - услышал из всей речи Кей. Спина екнула. Руки дрожали, а в животе бурчало. Тряпка тяжко плюхнулась, словно плотина перегородила путь. До Ганнова плаща оставался какой-нибудь палец. Кея трясло. Он сел задом на пол, думая о том, что согласился бы продать душу, если даст кто годную цену. Только кому она нужна, душонка сироты, служки в трактире? Ни единый злой дух не покусится… побрезгует. Кей смотрел впереди себя – и в никуда, потому пропустил, когда именно Золотой Мешок поднялся со своего стула и поманил его за собой. И почти опоздал, но в последний момент выскочил за Ганном на улицу. Толстяк Нев орал вслед. Кей не слышал. Жалованье за неделю все равно удержат; терять ему было нечего. Ливень хлестал наотмашь – тысячей пощечин сразу. От придорожной грязи поднималась испарина. От реки тянуло туманом, а лесистые холмы на юге напоминали горбы огромного спящего зверя. Ганн стоял под дождем и раскуривал трубку вишневого дерева. Горело плохо, потому что попадала вода, но он оказался упрямее. Над широкополой шляпой повис ароматный дым. - Значит, золото по-твоему стоит души, - сказал он без всякого предисловия. Кей остановился, дрожа то ли от холода, то ли от ужаса. Вывеска с намалеванной рыжей козой поскрипывала, а свет внутри теперь чудился таким теплым и уютным. «Выпорет Нев, ну и бесы с ним», - подумал Кей, а шагнул к Ганну. - Положим, так. И чего? Треска прав, стучало в висках Кея, Ганн был нищим – стал богатеем. Ходит с тех пор в плаще с драгоценным шитьем, новенькие сапоги так и скрипят кожей, а что до платы… - Ты дух? Хочешь купить мою душу? - Можешь засунуть ее себе поглубже, парень, - Ганн расхохотался глухо и булькающе, словно вытекало пиво из полупустой бочки. Он повернулся к Кею; табачный дым теперь курился через ноздри. Лицо у него было самое обычное – костлявое, блеклое, невыразительное. Как рыбье брюхо, сравнил Кей. - Деньги-то тебе зачем, парень? - Меня Кеем зовут, - он сложил руки на груди. – Ну как… зачем… - А я почем знаю? Пропьешь? Прогуляешь? Под девкину юбку кинешь? – булькал Ганн, насмехался, и это разозлило Кея. - Мелких накормлю-одену! Сестрицам приданое надобно! Или вот… Учить устрою! В столице… И вообще… много ты понимаешь, Золотой Мешок… В животе снова забурчало. В последний раз Кей ел утром – и это был всего лишь черствый кусок хлеба с пригоршней диких орехов. - Мать-то с отцом чего скажут? – продолжал допрашивать Ганн. - Ничего. То есть, если боги с того света ничего не передадут… Мамаша-то сеть чинила, палец себе оттяпала, а он прогнил, да и выше поползло… А отец потом пил три луны, а на четвертую в канаве захлебнулся… Кей прикусил язык. Разболтался. Тьфу ты, самому противно, словно нищий – «пода-айте ради милости Аллиа Вселюбивой, богини творящей, пода-айте». - А вообще – не твое дело. Он развернулся. В трактире ждал Нев и мокрая тряпка. Кей зажмурился и ссутулился, поводя больными натруженными плечами. - Вот что, - на левое легла перчатка. Так вот он какой, бархат, подумал Кей. Было мягко и чуть щекотно, точно новорожденного крысенка посадили, только крысята теплые, а рука у Ганна прохладная, холодная почти. - Золото тебе и впрямь нужно. Иди к холмам, да не забудь кричать погромче… - он наклонился к уху, распространяя запах пива и почему-то меда; и прошептал фразу, похожую на чернокнижное заклинание. – «Ивидэн, покажись, своей пыльцою поделись. Золото отдай, а меня - привечай». Кей отстранился. - Кто такой этот…- прежде, чем выговорил имя, Ганн прижал бархатный палец к губам: - Тсс. Ты все поймешь, но позже. И смотри, парень… то есть, Кей. Душа твоя никому не нужна, но это темная сделка, и обратного пути не будет. А затем он ушел, двигаясь быстро и как-то дергано. Из трубки осыпались в грязь табачные крошки. Кей смотрел вслед, почему-то почесался там, где Ганн прикасался к нему. Дважды сморгнул, и зашагал в сторону холмов. Башмаки совсем развалились. Кей покрутил их, повздыхал и выбросил – «вернусь и куплю себе дюжину», решил он. Мокрая трава пружинила под босыми ступнями, и все чудилось, будто идет по спине какого-то речного чудища, вроде громадной рыбины, причем рыбина уже сдохла и чешуя ее топорщилась. Дождь закончился. На небо выбралась огромная луна, похожая на единственный глаз все той же рыбины – дохлый и одновременно внимательно наблюдающий. Пронзительно хныкал козодой, ему откликались уханьем совы. Кей проглатывал страх, словно кислую слюну, прежде чем он бы вырвался и заполнил его, заставив бежать прочь. К трактиру, Толстяку Неву, половицам и беспросветной рутине. Ничего страшного, убеждал он себя. Темная сделка… но Ганн сказал, что его душа никому не нужна. Кей припоминал сказки; помимо душ злобные создания порой охотились на человеческих первенцев или возлюбленных, но ни того, ни другого у Кея не было. «Мне нечего терять», - он упрямо шлепал, обдирал ступни о колючки ежевики и малины. И все глубже погружался в травянисто-древесное переплетение – царство холмов. А когда тропинка совсем затерялась в зарослях, проговорил дрогнувшим голосом: - Ивидэн, покажись, своей пыльцою поделись… - запнулся, и поскреб затылок, которого будто коснулось легкое дыхание. «Отступать некуда», - выдохнул и закончил: - Золото отдай, а меня – привечай И почти сразу навалилась теплая и какая-то мохнатая, словно кошачий бок, темнота. Ему приснилось что-то пестрое и путаное, как поляна с летним разнотравьем. Этот сон и пах цветами, а проснулся Кей с головой легкой и будто чужой. Он лежал на чем-то сухом и довольно теплом, горячий медовый аромат щекотал ноздри и нёбо. Кей чихнул, а затем попытался сесть и встряхнуться, но обнаружил – не шевельнешься. Дернулся. Открыл глаза. Сначала он увидел собственные ноги. Опутанные тонкими нитями. Кей предположил бы обыкновенную паутину, вот только паутина эта оказалась крепче якорной цепи. Ноги широко развели, словно неведомые «охотники» (кто это сделал, мелькнула еще не совсем испуганная мысль) собирались посадить на лошадь, и чуть задрали вверх. Лежал он на мягком дерне – из него пробивались серебристо-зеленые нити, поднимаясь выше, они сплетались друг с другом, крепчали и становились мощными стеблями. Они-то и держали Кея за лодыжки, а руки и вовсе связали с ложем в единое целое. Кей понял, что лежит в каком-то коконе из трав и дерна – вверху тоже была зелено-серебристая рябь с глупо торчащими солнышками одуванчиков. Он попробовал дрыгнуться. От стебля отделился побег и красноречиво хлестнул под коленкой. Кей вскрикнул от боли: - Эй! Кто здесь? Что за шутки? - Ты сам звал меня. – Голос прозвучал над макушкой. Кей изо всех сил изогнул шею, но поймал только радужный блик. Впрочем, он догадался – и, вспомнив сказки, проговорил имя духа: - Ивидэн. Сработало. Радужный блик мелькнул еще раз, остановился на груди Кея (он почувствовал вес – с птицу, может, дрозда или маленького голубя) и загустел в человеческую фигуру. Росту в этом Ивидэне было с полторы ладони, и больше всего он напоминал куклу – вроде тех, с какими скоморохи на ярмарках потешные представления разыгрывают. Правда, скоморошьи куклы уродливые, грубо сшитые. Ивидэн же напоминал принца. Сказочного, конечно, но живых Кей и не встречал никогда, и уж точно - прекрасного. У лесного духа кожа была белая-белая и нежная, как ромашковые лепестки, глаза – изжелта-зеленые, раскосые, а волосы - как иней на траве, длинные, ниже плеч. За спиной часто подрагивали крылья, словно у стрекозы – прозрачные, они переливались то лиловым, то красным, то вообще незабудковым. Кею все лезли в голову разные глупые и красивые мысли. Даже не сразу понял: Ивидэн голый. Совсем. И ничем, кроме размера… всех размеров, от людей не отличается. - Звал, - наконец, сказал Кей. Он продолжал пялиться: каждый день, что ли, лесного духа увидишь? – Ты, говорят, золото даешь. Цветочная красота-красотой, а про дело он помнил. Тот засмеялся - смех напоминал чириканье птицы. Между ярких губ по-змеиному проскальзывал раздвоенный язык: - Король фейри платит пыльцой и золотом. Но нельзя получить одно без другого. Ты согласен? Ивидэн вспорхнул, выгнулся в воздухе – гибкий, ловкий. Он мельтешил прямо у кеева носа, и было очень трудно не заметить его торчащий член. Кей сглотнул. Его замутило – вокруг него, связанного, вертелся самый настоящий фейри. С крыльями. И стоячим колом. Ну, маленьким колышком. Девка Кею попалась только однажды – такая же грязная, как он сам, бродяжка. Пахла она кислятиной и навозом, а внутри – дохлой селедкой; Кей потом сунул ей пол-буханки хлеба, и бродяжка по-щенячьи мокро поцеловала в щеку. Никакого сравнения, одним словом. А Ивидэн льнул к нему: лег ему на грудь, стряхнув лохмотья драной рубахи, прижался своим твердым членом и выставил аккуратный зад. Крохотные пальцы обеих рук сжали сосок, и Кей зажмурился от приятного покалывания в животе. С крыльев осыпалась искристая пыльца цвета золота. Ивидэн облизывался. «Почему бы и нет», - моргнул Кей. - Я согласен на твою пыльцу. – Он подумал и добавил. – Если с золотом не пожадничаешь. Ивидэн лизнул сосок: - Я не поскуплюсь. Тебе понравится, человек, - рот у него был очень горячий, а крылья пахли свежим медом. Фейри перевернулся на спину, щекоча ими – блестящими, переливающимися, пестрыми. Кей хихикнул, и снова дернулся в ножных путах - вовсе не оттого что собирался вырваться и сбежать. Наоборот. Кей сейчас был той бродяжкой, пускай и платили получше, чем пригорелой краюхой. Но кто сказал, будто такое не может понравиться? Несколько травинок услужливо потянули штаны Кея, высвободив сначала низ живота и темно-коричневую дорожку, а потом и пах – здесь травинкам пришлось потрудиться, потому что член стоял и снять мешал. - Эй! Там пуговица, - запротестовал он. Пуговица отскочила с глухим «клак» и упала в дерн. Штаны у Кея, между прочим, были единственные. Ивидэн в который раз рассмеялся, но взгляд его стал жадным, почти голодным, змеиный язык часто стрекал вперед-назад, и в какой-то момент коснулся полуоткрытой головки. - Ох, - Кей изогнулся. О пуговице забыл. Он поднял голову, чтобы наблюдать. Ивидэн прижался к его члену всем телом – стоял босыми пятками в негустой поросли паха, и обнял пульсирующий ствол обеими руками, потерся сначала животом, а затем спиной, крыльями. Кей взвыл от щекотного, какого-то изнутри идущего наслаждения. Прозрачная капля выступила и испачкала королю фейри все лицо. Кей закусил пересохшую губу, подумав о том, что не забудет это зрелище до конца своих дней. И большую их часть будет под воспоминание сдергивать. - В тебе много жизненной силы, - проговорил Ивидэн, и как ни в чем не бывало стер каплю. – Посмотрим, что есть еще, - и его длинный, подвижный (Кей мог поклясться, что раздвоенный тоже) язык скользнул в открытое отверстие члена. Кей застонал. Кей запрокинул голову и захныкал, как ребенок. Язык проникал куда-то совсем уж в недра, отчего хотелось поджимать ноги и извиваться, а член бился в объятиях Ивидэна – головка налилась багровым, а пяткой Ивидэн поглаживал яички. Тем временем, стебли поползли дальше и проникли между ног, прямо в зад, смачивая каким-то приторно пахнущим соком. Это было стыдное прикосновение – прохладная плеть, и потом маслянистая жидкость, как будто раздавили молочайный отросток; но Кея недаром подвесили с разведенными ногами – зажаться не получалось. К тому же облизывающий другую дырку Ивидэн отвлекал от неловкости сзади. Вдруг он сорвался с места, закрутившись в воздухе крохотным разноцветным вихрем. Кей выгнулся, заподозрив неладное – поздно; фейри втискивался в его разведенный и скользкий от травяного масла, зад. Послушные стебли сцепили его, чтобы Кей ненароком не сжался и не придушил своими ягодицами. - М-мать, - ругнулся Кей, но что ему оставалось? Только висеть и ощущать, как узкое отверстие растягивают ноги Ивидэна, как он входит с бедрами, по пояс, и кажется (боги, о боги!) с головой. Кей заскулил. В его заднице трепыхал крыльями и двигался вперед-назад целый фейри. Скользкий сок щекотно стекал по спине. Ивидэн выскочил так же неожиданно, как ворвался – вернулся к ноющему уже члену, весь взъерошенный, скользкий, дикий. - З-захлебнешься щас… - выдохнул Кей. Но тот не слышал. Взмыл, чтобы зажать головку бедрами – его собственный без особого труда проскользнул в мокрую дырку; Ивидэн скакал на ярко-красном стволе, как на лошади, и когда Кей залил его с головы до ног, от крыльев и паха поднялся столп золотой пыльцы. Это было красиво. - И все? Кей отдышался. В голове еще звенело, и больше всего тянуло свернуться клубочком и подремать. Но стебли не расплетались, а Ивидэн снова устроился у него на животе – мокрый от семени, весь в потеках, аж волосы слиплись. Похоже, его это не смущало. - Почти, - невозмутимо ответил он, слизывая с плеча белую каплю. – Ммм… вкусно. Кей вздрогнул. В паху снова стало жарко. Фейри прошелся вдоль него – от впадины тощего живота, по частоколу ребер и до груди: - Ко мне нечасто приходят люди. Обычно вы боитесь нас и, - Ивидэн пожал тонко очерченными плечами, - недаром. Скажи, тебя привела только жажда золота? «Не твое дело», - нахмурился Кей, но сказал честно: - Вообще да. А добавил еще честнее: - Но я думал, будет хуже. Намного. Ивидэн потер узкий подбородок. Он балансировал на ключицах Кея, и здесь его крохотный вес ощущался странной тяжестью: - Золото и пыльца, помни, человек. Тебя Ганн отправил сюда, не так ли? Что ж, он рычал и злился, словно застрявший в кустарнике рогами олень, ты же… - Ивидэн наклонился, чтобы царапнуть кадык. «Вырвет горло», - подумал Кей. - …Принял меня почти с радостью. Ты странный, человек. Может быть, тебе вовсе не нужно золото? Может быть, ты захочешь остаться со мной – моим слугой. Клянусь тенями холмов, я не обижу тебя. Ивидэн гладил его горло, будто чесал шею коту. - Нет, - сказал Кей. – Золото нужно моей… эм… семье. «Фейри похищают первенцев, а иногда сестер». - Обещай, что ты их не тронешь, - быстро добавил он. Ивидэн развернулся, показывая спину и ладный зад (Кей представил – что будет, если сунуть туда палец?). Волосы потемнели до оттенка прелой, тронутой дыханием осени, травы. - Не трону. Уговор был с тобой, а не с ними. До свидания… - Кей. - До свидания, Кей. Он взмахнул крыльями, закрутился вихрем. Немного золотой пыльцы осталось на губах. Наверное, это означало поцелуй. Когда Кей открыл глаза в следующий раз, то обнаружил себя в знакомом пролеске, а рядом – мешок золота. Мешок оказался явно зачарованный: до колен Кею и доверху набитый золотом, но не тяжелее котомки с куском хлеба и сыра. Каждые десять или пятнадцать шагов Кей останавливался, дрожа запускал руку, обмирая: приснилось, обманули. Но по его пальцам ласково струились монеты добротной чеканки, он вздыхал и шел дальше. Зад саднило. На бедрах и голенях лиловели синяки. Кей улыбался бледному рассветному солнцу, которое пробиралось по верхушкам деревьев, слишком сонное и грузное, чтобы сразу запрыгнуть на небосвод. Порой ему мерещился сладковатый запах меда – пыльцы фейри. Но вокруг торчали только самые обыкновенные кусты, мокрые после вчерашнего дождя. В город он вошел, когда солнце из белого стало желтым. Как золото в мешке. К концу недели Кей отправил сестер в столицу – с приданым, а брата – в самом Королевском Университете учиться. Сам же отсыпал Толстяку Неву пригоршню звонких монет, чтобы тот сам отдраил ненаглядные половицы, и смеялся в кулак, наблюдая как жирный трактирщик корячится с тряпкой. Чего не сделаешь ради денег, думал Кей. Это относилось и к нему – однако он не жалел. По городу поползли слухи, сплетни. Кто шептал: наследство получил. Кто приговаривал: убил и ограбил (тут все оглядывались по сторонам, втягивая головы в плечи, как мокрые воробьи). А Кей, оставшись один в доме, накупил у жестянщика, сапожника, портного и плотника кучу всяких вещей, заставил погреб едой да винами, и стал праздновать. Один. Друзей у мальчишки-полотера не было – к Кею-богачу набивались, а он пока гнал всех взашей, потому что помнил, как натирал новоявленным «друзьям» сапоги. «Тоже поеду в столицу», - мечтал Кей. - «Стану там уважаемым господином». Оставалась хибарка – отцом ставленая, матерью обжитая. Но Кей уже решил – не жалко, брошу все, продавать не буду – пусть живет, кто хочет… Неделю спустя он проснулся посреди ночи – на чистой простыне, но от зуда, будто живьем клопы жрали, целое стадо огромных клопов. Кей подскочил с кровати, отчаянно скребя спину, плечи, живот и бедра. Его пробил холодный пот. Зубы стучали. От зуда скрючился и катался всю ночь, задремав неспокойно и болезненно только к утру; а когда проснулся – заметил на холщовой ткани золотистые крупицы. Во вторую ночь все повторилось. В третью – тоже; но Кей уже не спал, пил кислое вино и ждал. Сильнее всего чесалась спина – какое-то особенно гадкое место; и накануне он купил у старьевщика ртутное зеркало, чтобы посмотреть. Когда знакомый уже зуд вгрызся под лопатки, Кей взял светильник и подошел к зеркалу, извернувшись, чтобы разглядеть собственную спину. Его замутило. Под лопаткой вздувался плотный пузырь, похожий на застарелую мозоль. Полупрозрачный, с белесой жидкостью внутри. Жидкость слабо поблескивала. «Пыльца», - подумал Кей и, накинув куртку на голое тело, помчался на окраину города, где жил в двухэтажном доме Ганн Золотой Мешок. Долго барабанить в окованную железом дверь не пришлось. Открыл пухлогубый слуга, вздернул бровь на резкое – «мне Ганна видеть надо!», но хозяин уже спускался по резной лестнице. - А, это ты. Заходи. И поманил своей бархатной перчаткой, которую, похоже, не снимал даже дома. И ночью. Плащ, кстати, тоже… Кей шумно топал. Под сапогами скрипел паркет, и аж позвякивала фарфоровая ваза на столике внизу. В спальне Ганна воняло куревом и кислятиной, и оглядевшись, Кей отметил целую череду бутылок – дорогущих каких-то, темно-зеленого стекла. Тяжелые гардины были задернуты. На письменном столе среди груды каких-то книг, гусиных перьев и чернильниц, расплывалась жирная свеча. А на мятой незастеленной кровати искрилась знакомая пыльца. Кей сглотнул. - Это… - начал он, и замялся. – В общем… - Ты сходил к Ивидэну, - Ганн сел на кровать, достал начатую бутылку и приложился прямо к горлу. Протянул и Кею. – Будешь? - Не, - мотнул головой тот. – Да… то есть. Тьфу. Ивидэн… Он почувствовал, что краснеет. - Не пересказывай. Я знаю, что он сделал, - Ганн поставил бутылку на пол, и достал из кармана трубку, но до рта не донес, выронил на кровать, рассыпая пепел. – И что происходит с тобой теперь – тоже. С этими словами он скинул свой плащ. Кей зажал рот, радуясь, что не глотнул вина – вывернуло бы наизнанку. Под плащом Ганн оказался голым по пояс, и казалось, будто каждый дюйм его кожи покрыт круглыми язвами – от маленьких, не больше ногтя, до крупных – с куриное яйцо. Внутри самых больших плескалась золотистая жидкость, а против воли вглядываясь, Кей различил крохотные фигурки. Больше всего эти язвы напоминали рыбью икру – уже с крохотными мальками внутри. - Пыльца Ивидэна, - сказал Ганн. – Я ведь предупреждал тебя насчет темной сделки. Что ж, теперь не мне одному вынашивать ублюдков фейри. Он закашлялся, отчего заколыхалась жижа в пузырях, кувыркнулись зародыши. Кей часто-часто моргал и сглатывал, и отчаянно хотелось найти нож, вонзить нож в пока единственную свою «язву», выковырять… - Да не бойся ты, - фыркнул Ганн, а затем тронул огромный, готовый лопнуть шар на предплечье – тронул бережно, почти ласково. – Это не больно, только чешется немного, а потом привыкаешь. - Оно… навсегда? – просипел Кей. - Похоже на то. Но Ивидэн заботливый папаша. Знаешь, я люблю иногда приходить к холмам. Они не прячутся от меня, а я наблюдаю за их танцами среди цветов. Порой и сам Ивидэн ко мне выглядывает. Слушая его, Кей коснулся груди – там намокло, и на пальцах остались знакомые уже искры. Он думал об Ивидэне, слизывающем семя с плеча. О собственном распяленном заде и облаке пыльцы вокруг паха. «До свидания», сказал король фейри. Не «прощай». Кей уже знал: ни в какую столицу не поедет. Он сел рядом с Ганном, передергивая лопатками. Тот улыбнулся: - Они любят меня, а твои – будут любить тебя. Все-таки они и твои дети тоже.