Розовая заря

«12 октября 1341 год. Династия Корё, Кэгён.

      Года полтора прошло. Так много поменялось, но ни сказать, ни написать как-будто нечего…»       Девушка помедлила, размышляя над очередной строчкой, и чёрная капля приземлилась на чистое место вручную прошитой толстой тетради.       «Купить новую?» — она сжала губы и прикрыла уставшие веки, позволив слезам скатиться по щекам. Замаранный лист вырвать можно, но от воспоминаний и боли так просто не избавиться, не вырвать их, заново написав на чистой странице.       На улице моросил дождь, ветер за открытым окном колыхал полупрозрачные занавески.       Сеульская подруга по имени Ю Ынсу, по такой же несуразности попавшая в Корё как и Евгения, ушла к травнику и обещала скоро вернуться, давая ей очередную возможность насладиться одиночеством. Зря. Небезопасно сейчас уходить куда-то в сумерках… В этом проклятом месте любое время суток не безопасно, если ты женщина.       — Ючжин, — это обращение звонкого женского голоса было адресовано к Евгении, — я дома.       Ынсу открыла дверь, от сквозняка та с громким хлопком впечаталась в стену. Ветер перелистал страницы дневника, открыв взору мужской портрет.       Украдкой вытерев слёзы, пока Ынсу разбиралась со свёртками своих трав и кореньев, Евгения повернулась к ней.       — Ты почему так долго? Уже стемнело, а вокруг бродит полно мерзавцев, я беспокоилась.       — Всё в порядке, — Ынсу примирительно выставила руки вперёд. Пройдя мимо, женщина устало плюхнулась на свою кровать и бросила чёрный рюкзак рядом. — Пришлось поторговаться, чтобы купить травы дешевле. А чем ты занималась?       — Да так… — ответила Евгения и замолчала.       — Ужинать будешь? — Ынсу протянула рисовые пирожные, но спрашивать не стала, лишь исподтишка рассматривая вложенный в тетрадь портрет. — Смотри, я и сладкое принесла.       — Нет, — Евгения отрицательно покачала головой и подошла к окну, подставив лицо прохладному ветру.       «…Мне не так уж много лет, чтобы уже сказать, что жизнь не удалась, но и хорошим по-настоящему было только самое её начало. Воспоминания о детстве не были чем-то особенным со стороны, в раннем возрасте мы склонны преувеличивать значение обычных вещей. Однако я всё чаще к ним возвращаюсь, скучая по любимой бабушке и её дому, по прогулкам с отцом по деревне, по звукам маминого пианино. Самое светлое и солнечное время…       Ынсу наверняка уже спит у себя в комнате, а я, всю ночь проворочавшись без сна, встала, чтобы в предрассветный час закончить свою первую запись.       Мне не было на роду стать кем-то великим, чтобы писать длинные мемуары. Любой человек, случайно нашедший мой дневник, наверняка в этом бы убедился.       Так с чего же начать?..       Родилась я на семь веков вперёд от сегодняшней даты. Третьего месяца года какой-то-там-не-помню-какой крысы… Кхм… В тысяча девятьсот девяносто шестом году, говоря проще.       Первое моё воспоминание — о деревенском доме бабушки. Наверное, это была середина апреля или начало мая: вёсны в моих краях ранние, тёплые.       Я сидела на траве и ловила кузнечиков. В воздухе витал запах сирени и пирожков с яблоками, доносившийся из нашего дома, бабушка сидела на скамейке и что-то вязала.       Мать позвала к столу, но видимо, я была слишком увлечена своим занятием и не сочла нужным даже повернуться.       — Женя, — повторила она чуть твёрже и, насупив белёсые брови, двинулась ко мне. — Я кому сказала!       — Не хочу! Не хочу! — закапризничав и отбросив банку с несчастными насекомыми, я скрестила руки на груди. Мама вздохнула, расправив складки зелёного платья, опустилась рядом и погладила меня по голове.       В этот день отец привёл к дому гнедого жеребца. Маме оставалось только покачать головой, глядя на моё светившееся азартом лицо.       — Артём, я тебя умоляю, поосторожнее, — сказала, с сомнением и беспокойством передавая меня папе. — Не рано ли её так катать?       — Нормально, — держа меня одной рукой, папа отмахнулся другой.       Смешно вспоминать, что когда меня посадили в седло, весь кураж будто бы испарился, уступив место липкому ощущению страха. Отец только рассмеялся и, тряхнув кудрявой головой, сказал только три слова: «Не смотри вниз». Я послушно возвела глаза к небу и немного успокоилась. Ощущение страха быстро сменилось эйфорией. В ушах свистел ветер, мимо проносились дома. От быстрой езды у меня скоро закружилась голова, но я не осмеливалась просить остановиться и вновь посмотрела на небо. Я хотела запомнить это ощущение безграничного счастья и свободы.       Наверное, так и родилась эта привычка — постоянно смотреть на небо в моменты разочарования или счастья. Мне кажется, я была слишком впечатлительным ребёнком, который слишком бурно реагирует на все проявления жизни…       Я помню, как играла с мальчишками, лазала по деревьям, пугала соседского кота и ела тутовник. Помню, как вздыхала мать, глядя на мои разлохмаченные косы и грязное платьице. Она сажала меня в алюминиевый таз и отмывала последствия этих развлечений.       Помню, как она учила меня играть на пианино:       — Ну, давай, Женя. Жили у бабуси… — мама сажала меня к себе на колени и играла моими руками, точно я была куклой. Я мотала головой в разные стороны, задевая её своими тёмно-русыми косами.       В те времена меня интересовало не столько само пианино, сколько глиняная скульптурка котёнка, стоявшая на нём. Скоро я доберусь до него и, случайно уронив, отломаю у несчастной статуэтки одно ушко. Ещё через некоторое время я брошу занятия музыкой, но это не означает, что я утрачу тягу к прекрасному…       На чём я остановилась? Ах, да… Я помню, как мы всей семьёй пошли за грибами. Ну, точнее моя родня за грибами, а я набрала полное лукошко цветов и ягод. Ягоды, правда, пришлось выбросить — они были ядовитыми. А из цветов мама сплела мне венок. Оставшиеся я привезла домой и поставила на окно в своей комнате.       Помню, как с бабушкой красили яйца на Пасху и пекли куличи.       Я помню, как пахнут весна осень там. Весна — свежим ароматом сирени и ландышей, сырой землёй, скошенной травой, ванилью. Осень — чуть горьковатым запахом опавшей листвы и жареных каштанов, малинового варенья и дыма костра. А потом всё резко закончилось. Едва мне исполнилось пять лет, не стало папы. Справив похороны как положено, мать продала пианино и увезла меня в город к своей сестре.       — Прости Господи! — сказала бабушка и сама всхлипнула. — Не плачь, дитятко моё, не трави душу.       Я шмыгнула носом и, разомкнув объятия, подошла к маме.       — Не расстраивайся, — она ободряюще похлопала меня по плечу. — Мы будем приезжать каждое лето.       — Правда-правда?       — Правда-правда, — ответила мама и опустилась на колени, посмотрев в моё лицо.       Так, вместе с переездом в Р… закончилась целая эпоха в моей жизни…»