О том, как вредно не праздновать Последний День Года, и к чему это может привести

      Когда за окном начинался салют, ты всегда бежал смотреть, но пока находил нужное окно, вспышки света уже прекращались, и смотреть становилось нечего. Ты уходил, но вспышки света начинались опять. Ты думал, что не пойдешь в этот раз, но салют все гремел и гремел, и ты, не выдержав, шел снова, но стоило тебе дойти, как все заканчивалось. Когда ты оставался у окна, чтобы дождаться следующего залпа, он все никак не начинался, и ты верил, что салют закончен. Как только ты уходил в свою комнату, все повторялось заново.       Лонли-Локли сидел в кресле, закинув на одну из ручек ноги, и пытался смотреть в тетрадь, на собственноручно переписанные стихотворения, строчки из книг и чьи-то высказывания. Кружка холодной камры стояла между приземистыми ножками кресла, совершенно забытая ее обладателем. Шурф видел ее краем глаза, но каждый раз жмурился и собирал свое убегающее зрение в одну точку.       Краями можно увидеть многое, и, как ни старайся, спрятаться не выйдет. Где-то на заднем плане, незаметные, но настойчивые, мелькали в глазах Шурфа отблески салюта за окном. Грохотало так, что дрожали стекла. Грохотало, и затихало, словно переводя дух, поддразнивая внезапной тишиной. И только Лонли-Локли выдыхал, возвращаясь к книге и остывшей камре, как вспышки и шум начинались заново.       Не выдержав, он отложил тетрадь в сторону, и, чудом не наступив на кружку, подошел к окну. Лоохи его сердито развевалось, как парус злого корабля. За окном все мгновенно стихло, заставляя Шурфа подойти ближе и выглянуть из-за шторы, всматриваясь в ночное небо. Заметив долгожданное лицо в окне, стоящие на улице зашевелились, стряхивая с тюрбанов снежинки и поднимая вверх теплые варежки. — Сэр Шурф! Выходи! — первым крикнул Макс. Из его рта вырвалось облачко пара, а в одной варежке догорел до конца и погас бенгальский огонь.       Рядом с ним, красные от мороза и долгого ожидания, толпились остальные. Меламори держать бенгальский огонек отказывалась, потому просто махала руками и улыбалась, изредка подпрыгивая. Леди Хельна, чьи рыжие волосы выбивались из-под тюрбана и собрали на себе почти полкило снежинок, подпрыгивала чуть выше остальных и громко смеялась, размахивая еще не погасшим огнем. — Шурф! — крикнула она следом, — Вы-хо-ди! — Ну же, Царевна в Башне, выходи! — поддержал Макс. — Мелифаро обещал запомнить твою фамилию, честно. Выходи!       Он выпустил из рук остатки огня и отошел в сторону, поджигая очередные петарды. Меламори впервые не провожала эти действия взглядом. Когда Макс вернулся, девушки продолжили громко скандировать, так, чтобы через неплотно закрытое окно было слышно. — Шурф! Шурф! Вы-хо-ди!       Лонли-Локли отвернулся и задернул штору. За окном снова загрохотал фейерверк, перекрывая настойчивые выкрики, и впервые Шурф был ему за это благодарен.

***

      Хельна разочарованно опустила руки, укрытые апельсинового цвета рукавицами. Меламори наклонилась, и, проведя ладонью по ближайшему сугробу, слепила плотный снежок. Он не долетел всего несколько сантиметров, разбившись об острый край подоконника и рассыпавшись в кучу липких маленьких снежинок.       Еще несколько петард ухнуло и разорвалось в темном небе, и вскоре они уже заканчивались, а Шурф все не появлялся — Меламори, дежурившая у выхода с порцией снежков наготове, начинала замерзать от бездействия. Лонли-Локли не подходил к окну, даже шторы не раскачивались, как было, если он в раздумьях бродил туда-сюда вдоль подоконника.       Бенгальские огни, с таким трудом добытые из Щели между мирами, догорели и рассыпались кучкой пепла, растаяли в морозном воздухе щепоткой искр и навсегда исчезли. Впрочем, недостающие искры тут же явились в виде Мелифаро в ярко-желтом лоохи. Снег из-под его сапог летел во все стороны, а облачка пара вырывались из его рта, как у миниатюрного дракона. Мелифаро ходил за кувшином с горячей камрой, и потому пропустил явление «Царевны в башне».       Лонли-Локли вылил ледяную камру в раковину и ополоснул чашку — по счастью, не дырявую, хотя прибавить себе сил ой как хотелось. Мокрая посудина выскользнула из рук и полетела на пол, разбившись на две половинки. Шурф присел, подметая краями лоохи пол, а за окном снова загрохотали остатки петард — последний залп, как маленькая надежда. Лонли-Локли сидел под столом, собирая осколки кружки, и чувствовал себя на войне домашнего масштаба. — Лонки-Ломки, выходи! — Мелифаро, единственный, кто еще не сорвал голос, крикнул это, стоило лишь салютам отгреметь. Горячая камра подействовала так, как нужно — девушки, а затем и Макс, весело подхватили: — Вы-хо-ди! Вы-хо-ди! Ну же, Шурф, мы замерзли, вы-хо-ди!       Окно с морозным треском распахнулось. Сердитое бледное лицо Лонли-Локли показалось в залитом светом проеме. Его дыхание отдавалось заметными облачками пара, казалось, что от его фигуры тоже шел пар. Он посмотрел на притихших коллег внизу, на леди Хельну, что стояла, сжимая правой ладошкой в рыжей варежке левую. — Нет. Я не выйду, — Шурф покачал головой и закрыл окно. На перчатках, закрывающих ладони, осталось несколько снежинок, которые мигом растаяли, превратившись в неприятные капельки воды. Меламори рассерженно метнула в окно снежком.       Снег под ногами был вытоптан и утрамбован — шуршали кристальные снежинки под ногами тех, кто решил покинуть свой наблюдательный пост. Мелифаро и Меламори, оставив камру Максу, ушли. «Вызволи свою царевну, Ночной кошмар!» — крикнул на прощание Девятый том. Макс улыбнулся уголками губ. Эта парочка, особенно с ярким лоохи Мелифаро, казалась большим бенгальским огоньком, медленно догорающим в зимней тьме. Хельна переступила с ноги на ногу, поглядывая на окно с неплотно задернутой шторой. — Ты… не расстраивайся, сэр Макс, — наконец, вздохнула она, сунув ему в руки свою кружку с камрой. — Последний день года еще не скоро закончится.       Снег под ногами леди Лонли-Локли грустно скрипел, а ее рыжие волосы, как огонь на головке спички, растворялись в налетевшем вихре снежинок.       Шурф стоял за окном, прислонившись спиной к холодному подоконнику. Массивная штора, закрывающая комнату от чужих глаз, его не выдавала, и снаружи, наверное, по-прежнему казалось, что комната пуста. Он не видел, но чувствовал всем своим телом и разумом, что Макс все еще стоит под окном, замерзший и злой, как взъерошенный буривух.       Повинуясь какому-то странному чувству, Лонли-Локли все же высунулся снова, вглядываясь в кружок света, оставленный изогнутым уличным фонарем. Макса в кружке не было — наверное, он ушел, не дав надеждам украсть у него последний вечер года. На снегу еще оставалась цепочка следов, путано ведущая к стене, вокруг фонаря и куда-то вдаль, на запорошенную площадь, огибая коробку с петардами. Шурф потянулся к ручке, открывая окно — холодный свежий воздух ударил его в грудь, ножом прошелся по горлу. — Может, прогуляемся? — вкрадчивым голосом проговорил кто-то прямо в ухо. Лонли-Локли отшатнулся — держась за какой-то выступ в стене, у окна стоял Макс и странно улыбался. Его глаза, и без того нестабильного цвета, стали красно-зелеными, как рождественский венок.       Впрочем, Шурф не был до конца уверен, кто перед ним. Обычно темное лоохи Макса сейчас сменилось ярко-красным, будто бы он украл его у Мелифаро, а концы вместо кисточек украшали белые помпоны. По краю красной ткани ползла белая, как снег, пушистая полоска искусственного меха — такой же мех на сапогах, словно Макса основательно присыпало снегом. Мягкая красная перчатка коснулась руки Шурфа, приглашая его следовать за собой.       Лонли-Локли едва успел коснуться пальцев этой руки, как Макс прыгнул в пустоту, утягивая его за собой. Вместо глухого удара о землю и облачка снежной пыли, что обязательно взметнулась бы в воздух, Шурф почувствовал под собой что-то мягкое и удобное, как сиденье амобилера. Все так же не говоря ни слова, Макс дернул рычаг — это и вправду был амобилер — и тот, вместо того, чтобы поехать, пусть и с запредельной скоростью, взлетел.       Казалось, что амобилер летел сам по себе, и даже рычага не требовалось — он сам знал, куда нужно, или следовал за промельком мысли своего безумного хозяина. Макс все так же хищно улыбался, молчал, предоставляя Шурфу право заговорить первым. Лонли-Локли покосился на пестрое лоохи и отвернулся, разглядывая яркие крыши домов. Те дома, что повыше, мигали прямоугольниками желтых окон. — Куда мы летим, сэр Макс? — наконец, спросил Шурф, убедившись, что они совершенно точно летят. — Не знаю, — пожал плечами тот, разворачивая амобилер в другую сторону. — А куда бы тебе хотелось?       Амобилер неспешно выписывал длинные круги над городом, как большой буривух, сонно и вальяжно. Шурф закрыл глаза, представляя себе то место, куда бы он хотел отправиться в последний вечер года. Но голову будто окутало облачко неопределенности, белыми снежинками выбивая любые внятные мысли, и Лонли-Локли понял, что сам не знает, чего хочет.       Макс с любопытством смотрел вниз и ловил на ладонь крупные хлопья снега. В этом воплощении Санты-Клауса и одновременно его же эльфа ему нравилось. И слегка изумленное лицо Шурфа нравилось тоже — как Шурф вообще может не нравиться? Засмотревшись на него, погруженного в собственные мысли о прекрасном месте, Макс не заметил, как амобилер снова дернулся и отправился куда-то вперед, то набирая скорость, то резко притормаживая.       Наконец, после нескольких минут бешеной гонки по воздушным дорогам Ехо, амобилер начал стремительно снижаться, цепляя с глухим шуршанием ветки деревьев. Шурф даже успел испугаться за сохранность несчастного транспортного средства, боясь, что оно развалится на части, но амобилер грузно упал в снег и буквально выкинул ездоков в глубокие сугробы. Макс провалился почти по колено, разглядывая это странное место.       Больше всего напоминало двор-колодец, если бы в Ехо вообще водились дворы-колодцы. Он был весь занесен снегом, а в фонаре с выбитыми дверцами-стеклами лежал аккуратный маленький сугробик. Снег лежал шапками даже на изгибах фонарных спин, и Макс никак не мог понять, почему же они оказались именно здесь. Шурф, впрочем, тоже понять этого не мог, ведь ни о чем таком не думал, а уж тем более — не говорил.       Сугроб постепенно уменьшался, и вскоре, ближе к центру двора, Шурф научился идти относительно прямо, не вскидывая ноги, как цапля в брачный период. Он уже перестал проваливаться в снег по щиколотки, затем по лодыжки, и, наконец, сугробы отпустили их, явив взору нечто такое же ослепительно белое и хорошенько присыпанное ворохом снежинок.       Посреди двора стояли большие, нет, даже огромные качели, заботливо укрытые белым одеялом.       Лонли-Локли смахнул с них снег и опустился на холодное дерево. Теперь он понимал, почему амобилер принес их сюда, но все еще не мог понять, как догадался. Макс грациозно вылез из сугробов, отряхивая свое красное лоохи, и чуть не полетел на землю, запутавшись в полах. Казалось, что Макс был не меньше удивлен всем происходящим, чем сэр Шурф, и совершенно не знает, где они очутились.       С тихим поскрипыванием, качели поднимались все выше, будто за их резной спиной выросли два таких же белоснежных крыла. Они взлетали над двором колодцем, над крышами домов, над лунными лучами и надо всем на свете. Шурфу казалось, что они взлетали выше его собственного неба, украшенного разорванным браслетом звезд — словно нитка упала с чьей-то руки, и ворох мелких бусинок раскатился по углам. — Почему ты не хотел праздновать с нами? — спросил Макс, когда качели со свистом ухнули вниз — в который раз. — Мы звали тебя весь вечер и сожгли добрый десяток бенгальских огней — непозволительная трата. — Твои варварские традиции, сэр Макс, вовсе не отвечают представлениям о том, каким должен быть Последний день в году, — пожал плечами Шурф, придвигаясь чуть ближе. Качели, вопреки своему размеру, казались узкими и словно сжимали их вместе. — Последний вечер в году, — поправил тот. — Уже вечер.       Его красная варежка, такая неуместная в этом белом мареве, как и он сам, легла на защитную перчатку Лонли-Локли. Качели снова взлетели к звездам и замерли там всего на один миг, прежде чем заторопиться обратно, заставляя Макса невольно сжать ладонь. Сердце стучало, упираясь в грудную клетку, и каждый раз замирало вместе с качелями, звездами, вместе со всем миром, и, Макс надеялся, вместе с сердцем Шурфа. — Я хотел подарить тебе лучший Последний вечер в году, — задумчиво произнес Макс. Его красно-зеленые глаза мило сверкнули, как огоньки на новогодней елке.       И Лонли-Локли показалось, что он понял, о чем говорил Макс. Наверное, это было единственное понятное за весь сегодняшний вечер, и от чего сердце стукнуло слаще — Шурф сказать не мог. От того ли, что понял, или от того, что их желания совпали? На очередном витке красная варежка Макса оказалась на щеке Шурфа, щекоча кожу холодной шерстью с прилипшими льдинками. Лонли-Локли потянулся за этим прикосновением, хватаясь пальцами за спинку качелей.       Оставалась лишь пара миллиметров до чужих губ, на которых капельками замерли растаявшие снежинки… — Шурф! Выходи, Царевна в Башне! — взрыв петарды и следовавший за ним громкий голос резко выбил из-под ног сэра Лонли-Локли землю.       Он вскинулся и резко проснулся, выронив тетрадку, которую все еще держал в руках и помотал головой. Видение заснеженного двора и качелей исчезло, уступив привычному домашнему натюрморту: книги, кресло и плед. И крики неугомонных коллег за окном, которые уже столько времени топтались там, взрывая добытые Максом петарды. — Вы-хо-ди! Вы-хо-ди! — скандировал Мелифаро, пока остальные переводили дыхание и согревали горло камрой. Шурф покачал головой, стряхивая остатки тяжелого сна, и подошел к окну, улыбаясь краешками губ. — Прекратите кричать, — произнес он, высунувшись в холодную желтоватую темноту по пояс. — Выхожу я, выхожу.       Легко хлопнула дверь дома, а недопитая кружка холодной камры так и осталась стоять у ножек кресла, никем не тронутая и незамеченная.       Ночной кошмар еще не поджег все свои петарды, и бенгальские огни в руках девушек не сгорели до конца. Их глаза лучились весельем — кто бы мог подумать, что варварские традиции окажутся такими забавными. «Я же говорил, что ты выманишь свою принцессу» — фыркнул Мелифаро, ткнув Макса в бок. «Царевну» — поправил тот, но согласно кивнул, покосившись на Шурфа краем глаза. — А ты правда подаришь нам самый лучший Последний вечер в году? — спросил Лонли-Локли, чуть отстав от остальных, чтобы никто не мог их слышать. Макс только фыркнул. — Самый лучший Последний вечер с горой конского навоза и джубатыкской пьянью! — гордо пообещал он и расхохотался. — В лучших традициях Пустынных земель.       И Шурфу показалось, что глаза его на секунду блеснули знакомым красно-зеленым цветом. Но, наверное, ему просто показалось.