Кофе?

Ута обреченно вздыхает, и очередной вырванный из тетради лист отправляется в мусорку. — вдохновения нет? Йомо даже от книги не отрывается, но услышать из его уст какой-никакой вопрос — явление столь редкое, что Безликий, уже давно научившийся довольствоваться малым, лишь кривит губы в усмешке. И как сказать, что вот уже третий час вместо этих чертовых масок нестерпимо хочется в очередной раз украдкой запечатлеть бледное лицо со впалыми щеками, острым подбородком и такими невозможными глазами? В столе у Уты лежит целая папка с портретами Ренджи. Все они разные: написанные наспех,проработанные до мельчайших деталей. На некоторых взгляд мужчины пугает своей пустотой, на других получается передать те едва заметные искры — отголоски прошлой жизни — что плескаются где-то на самом дне серых омутов. Ута хочет рассказать ему об этом, но лишь пожимает худыми плечами и говорит деланно беспечно: — тяжело быть творческой личностью, знаешь ли. Йомо многозначительно молчит в ответ. Иногда его равнодушие превышает все допустимые пределы, и за маской безразличия Ута уже не видит того старого Ренджи: вспыльчивого, агрессивного, но хотя бы живого. В такие моменты очень хочется схватить его за плечи и с силой встряхнуть пару раз, чтобы пришел в себя. Оттолкнул, ударил, сделал что-нибудь. Что угодно. Ута ловит себя на мысли, что в это неспокойное время стоит побольше переживать о себе и поменьше — о других. Это было бы правильно. Здравый эгоизм — лучшая из человеческих черт. А затем Йомо вновь приходит к нему, порядком потрепанный после очередного задания, и, чувствуя, как неприятно скручиваются внутренности в узлы, Ута на ватных ногах идет за аптечкой и, усевшись рядом с Ренджи, начинает терпеливо обрабатывать его раны. Он вовсе не святой. Зарабатывает на жизнь тем, что создает маски, позволяющие кровожадным тварям скрывать свои лица, пока в ночной тишине они, гонимые голодом, выискивают новую жертву. Но даже гули знают, что такое страх. И Ута чертовски боится потерять Ренджи. Йомо, наконец, отрывается от книги и краем глаза смотрит на сгорбившуюся за столом фигуру. Ута в работе — зрелище одновременно умиротворяющее и завораживающее. То, как сосредоточенно он вырисовывает все мельчайшие детали, как склонив голову набок, долго всматривается в набросок, пытаясь найти малейшие изъяны и немедленно все исправить. По своей натуре он перфекционист и всегда таким был. С самой их первой встречи. Они еще тогда неплохо друг друга поколотили, кстати. И сколько еще драк пришлось пережить, прежде чем все, наконец, встало на свои места. Мог ли тогда Йомо подумать, что когда-нибудь будет так спокойно наведываться к Уте без спроса, но с твердой уверенностью, что он здесь — званный гость? С Итори, к слову, так никогда не получалось: в ее баре Йомо раздражало все, начиная от давящего неонового освещения и заканчивая посещающим это место сбродом, которые всегда смотрели на члена Антэйку полными отвращения глазами. Не то, чтобы Йомо было до этого дело. Просто в мастерской у Уты — тишина и спокойствие, никто не наведывается сюда без повода, чтобы просто скоротать пару часов в приятной компании. Безликий на многих наводит ужас своим видом и замашками, но для Йомо все его странности уже настолько привычны и предсказуемы, что он, скорее, удивиться, застав приятеля за рабочим столом, нежели мирно спящим среди окровавленных инструментов для освежевания. Вновь слышится ругань, и мужчина безжалостно вырывает очередной лист. — чтоб его, — бубнит он под нос, и на бледных губах Йомо впервые за долгое время появляется тень улыбки. По мужчине никогда не скажешь, но он действительно наслаждается минутами, проведенными в обществе старого друга, в его темной маленькой комнате над мастерской, где в воздухе витает едкий запах клея и химикатов, а все стены покрывают наброски новых масок и устрашающие рисунки, при виде которых обычный человек наверняка испытал бы ужас. «Тебя с таким воображением давно бы уже в психушку забрали», — каждый раз вздыхает Итори, хотя и понимает прекрасно, что кровавые сцены убийств, детально изображенные на холстах, — лишь попытка усмирить демонов в себе. Каждый справляется с ними по-своему. Йомо, в какой-то момент, настолько растворяется в собственных мыслях, что забывает о времени, а когда приходит в себя, на настенных часах уже давно за полночь. Ута все так же сосредоточенно рисует, и отвлекать его совершенно не хочется, но другого выбора нет. Мужчина встает, чувствуя, как неприятно ноет затекшее после долгого сидения тело, аккуратно ставит книгу на полку и говорит еле слышно: — мне пора. Поначалу Ута хочет сделать вид, что не расслышал. Что угодно, лишь бы оттянуть этот неизбежный момент прощания с ненавистным ему «береги себя» на самом пороге дома, но не услышать Ренджи он просто не может, и с этим давно уже смирились они оба. Он откладывает карандаш, встает и вдруг, не успев толком подумать, заглядывает в бесконечно серые глаза и тихо спрашивает: — кофе? Под мерную возню Ренджи, Ута чуть ли не засыпает за кухонным столом, привалив голову к ладони. В чувство приводит пряный запах из чашки, неожиданно оказавшейся перед самым носом. Он растерянно смотрит на нее, затем — на садящегося напротив мужчину, кивает в знак благодарности и неторопливо подносит чашку к губам, не отрывая внимательного взгляда от старого друга. Йомо смотрит куда угодно, но только не на него, и, если бы Ута не знал, подумал бы, что тот смущен. — черт, ты готовишь самый вкусный кофе, — заявляет Безликий, сделав первый глоток. Уже привычное молчание в ответ впервые кажется ему неуютным. И вдруг Ута ясно понимает — если не попробует сейчас, то не сделает этого уже никогда. И он подается вперед, складывает руки замком и, положив на них голову, с вызовом смотрит прямо в глаза сидящего напротив. — Ренджи. Собственное имя звучит непривычно, и Йомо чуть сжимает пальцами нагревшуюся чашку. Остановиться. Здравый смысл надрывно кричит где-то в самых потаенных глубинах сознания, но Ута зашел слишком далеко, чтобы списать все на очередную шутку. Сейчас или никогда. — взгляни на меня. Мужчина медлит. Смотрит на книжную полку, собственные руки и даже чертов кофейник, прежде чем взгляд останавливается на прищуренных глазах сидящего напротив. Лицо Уты в тусклом свете ламп кажется еще более худым и бледным, и Йомо чувствует иррациональное желание прикоснуться, провести пальцами по острым скулам, тонким губам, спуститься ниже, к татуировке… Он торопливо встает из-за стола. — мне пора идти, — говорит хрипло и пятится к выходу. Отчаянное «так ночь же на дворе» встает поперек горла, и Ута, все так же прижимая к груди чашку кофе, тенью следует за мужчиной по коридору. Он смотрит, как Йомо застегивает плащ, и чувствует себя таким дураком. Уже на пороге мужчина оборачивается, чтобы попрощаться, но вдруг замирает, стоит только увидеть всю ту бурю в ядовито красных глазах, все невысказанные слова, сомнения и страхи. Что-то вдруг ломается. С треском чашка разлетается на мелкие кусочки, а Ута, кажется, впервые чувствует себя цельным, когда тяжесть чужого тела вдавливает в холодную стену, когда сильные пальцы сжимают, гладят, скользят по горячей коже, зарываются в волосы. Это никогда не перерастет в «жили долго и счастливо». И Ута не покажет Ренджи все те портреты, что бережно хранятся в столе. Даже гули знают, что такое страх. Но, отвечая на сбивчивые поцелуи, Ута, наконец, не боится.