Слева

Джиён сидит на стуле перед компьютером, на котором цветными диаграммами тянутся дорожки голоса, и тихо ненавидит Сынхёна, сидящего так близко, что на коже ощущается его тепло. Какой же Джиён становится сукой, когда Сынхён пытается ему врать. Потому что Джиён слишком хорошо видит ложь и сам ненавидит врать, а если и врет, то делает это в минимальном количестве и слишком мастерски, чтобы чувствовать себя виноватым. Сколько раз они ругались из-за лжи Сынхёна, сколько раз Джиён уходил от него, но потом они встречались на репетициях и целовались в подсобках агенства и вообще не понимали, что им делать дальше, но всё равно всё каждый раз становилось как прежде. Сынхён изменил ему. Снова. И сделал вид, что Джиён не заметил багровые пятна на его шее, когда горло водолазки сползло вниз прямо перед ним. Раньше бы Джиён встал и ушел в туалет, закрылся в кабинке и разбил там унитаз, но теперь он только опустил остекленелый, безразличный взгляд на свои колени, вспоминая череду оправданий Сынхёна. "Я никогда не изменю тебе" "Я не изменяю тебе" "Я люблю только тебя, ты же знаешь" "Мне просто хочется секса с девушкой" "Разве это ненормально?" "Это ничего не значит" "Больше никогда не буду" И если раньше бы Джиён заорал ему в лицо что-нибудь едкое и больное, спросил "кто она?", "сколько ей лет?", "какого цвета ее глаза?" и еще много незначительных вещей, чтобы сложить в голове очередной портрет той, кто на одну ночь стала для Чхве важнее Джиёна, то сейчас он молча сидит, опустошенно клацая по клавиатуре. Сколько таких портретов уже было в его голове? Десять? Пятнадцать? Каких-то Джиён видел сам, каких-то Сынхён описывал ему, когда Квон настаивал, имея мазохистское желание подпитывать собственную боль от их странных отношений. Или он просто каждый раз надеялся найти какую-то зацепку, одно слово, один взгляд, который сказал бы Джиёну больше, чем сам Сынхён и послужил оправданием? Но этого не происходило. Ни разу. Сынхён снова и снова выглядел как пристыженый ребенок, не имевший силы воли побороть себя перед доступными соблазнами, а Джиён ждал какого-то чуда. Как специально, они пишут песню, в которой Сынхён поет про "свою девушку", и Квон уже не рад, что написал ее. Он представляет, о ком думает Чхве, прикрывая глаза во время своей партии, и тихо умирает внутри от злости и бессилия. Тэён, тошнотворно милая блондинка с кудряшкам; Сынгён, брюнетка с обжигающим взглядом и большой силиконовой грудью; Канин, худая модель чуть старше самого Чхве; Сухи, низенькая, коротко стриженная, совсем молодая и малоизвестная актриса, фанатка Джиёна, которого добиться так и не получилось. Кажется, Квон может вечность вспоминать их всех, ненавидеть и представлять, как они стонут от прикосновений пальцев и губ Сынхёна. Его Сынхёна. Джиён хочет переломать Чхве все конечности, чтобы на него никто не позарился больше, или вовсе сделать его импотентом, потому что секс - это последнее, что стоит в списке важных аспектов их отношений. Джиён полюбил его много лет назад и больше не мог избавиться от чувства защищенности рядом с Сынхёном. Когда появились измены? Джиён не мог вспомнить, потому что не знал. Все началось с запаха женских духов и красной помады, видимо, тщательно стертой, но осевшей в тонкой морщинке на нижней губе. Дальше слезы, скандалы, секс, драки, извинения, снова секс, расставания, которые всё равно заканчивались поцелуями. И вот они уже три года живут с бесконечным враньем и болью в груди. Когда из студии уходит Сынри, Джиён с Сынхёном остаются вдвоем, в абсолютной тишине, пока Джиён не начинает резать записанные партии, начав со своей. Осторожно придвинувшись ближе, Сынхён кладет ладонь на его колено, и Джиён дергает ногой. - Ну, что? - тихо басит Чхве, пытаясь поцеловать Квона, но не успев поймать его губы своими, прежде чем голова Джиёна дергается в сторону. - Пожалуйста, не мешай. - холодно цедит Джиён, цепко сжимая его руку пальцами и убирая со своей ноги. Сынхён покорно откидывается на спинку стула и дотягивается тонкими пальцами до пачки сигарет и пепельницы на столе. Спустя сорок минут задница Джиёна начинает ныть, и он встает, вытаскивая последнюю сигарету из пачки и зажимая ее зубами, но не уходит, а подпирает уставшей спиной стену, поставив на угол стола полную окурков пепельницу. Сынхён молча встает рядом, пытаясь приобнять его за талию - Не трогай меня. - осипшим голосом говорит Джиён, но Сынхён словно не слышит его, и Квон сжимает зубы, - не трогай меня. - громче говорит он. "Иди и лезь к своим девушкам, с которыми ты трахаешься", - подразумевает Джиён, пытаясь скинуть с себя настойчивые руки Чхве, которые упорно возвращаются обратно. - Ты слышишь меня, блять? - Что опять не так? - раздраженно рычит Сынхён, но замолкает, потому что в лицо ему прилетает пощечина Джиёна, который тут же врезается в стену, едва удержавшись на ногах от сильного толчка в грудь. Квон не понимает, кто сейчас не прав, но думает, что заслужил это. - Почему ты вечно так ведешь себя? Я люблю тебя, что тебе еще надо, я не понимаю! Джиён не может пошевелить языком. Он не может сказать слово "измена", которое застряло в его горле. Он не может. Он столько раз повторял это, что теперь просто молчит, не пытаясь узнать у Сынхёна, чувствует ли он угрызения совести, потому что каждый раз одни и те же слова, одна и та же боль, и Джиён попросту устал от этого замкнутого круга. Судя по тому, как Чхве падает обратно на свой стул, скрещивая руки на груди, он не чувствует ничего, кроме раздражения. Так это видит Джиён. Сынхён пытается выдать за раздражение злость на себя за то, что не может справиться со своей похотью каждый раз. Так все есть на самом деле. Чхве любит трахать телок, которые не будут потом трахать его мозг. А Джиёна он просто любит. Его странный, но мужской голос, его короткие ногти, его маленькие красные губы, его почти незаметный кадык на шее, его мужественную, но негустую подростковую щетину на подбородке, когда он не бреется, его раскиданные по телу татуировки и еще миллиард связанных с ним вещей. И Сынхён рушит все эти чувства своей похотью. В начале его "что в этом ненормального?" было действительно искренним; теперь же оно больше походило на жалкое оправдание перед самим собой. "Секс с другими, когда у меня есть любимый человек? Что же в этом ненормального?". Чхве не может понять и логично обосновать, что в этом ненормального, потому что это все на духовном уровне, не поддающемся логике. Хоть он ищет логику во всем, но тут он найти ее не может. Секс - это не любовь, но в то же время любовь - это секс. Джиён читает эту формулу наоборот и не разделяет взглядов Чхве. Секс - это секс, и это измена. Сынхён тоже не может сказать ни слова про измену, хотя видит, что Джиён все понял и силится перебороть желание набить кому-нибудь лицо, нервно затягиваясь и выдыхая табачный дым. Даже не кому-нибудь, а Чхве. А потом Сынхён просто уходит. Уходит, наплевав на все чувства Джиёна. Так это видит Джиён. Сынхёну стыдно смотреть Джиёну в глаза, и он сбегает от него, чтобы на время оградить себя от жалости к нему. Так все есть на самом деле.

***

Джиён видит в толпе словно возникшее из ниоткуда изученное за все годы лицо Чхве и думает о том, что тот мог забыть в клубе, в котором не появлялся последние несколько лет, но делает вид, что не замечает его, хотя их взгляды почти встречаются, проехавшись в опасной близости друг от друга. Джиёну до ломки костей хочется отомстить, потому что Сынхён здесь, он смотрит на него, и Джиёну больно, потому что вряд ли Чхве пришел встретить его, скорее, он пришел склеить очередную пассию на вечер, не сделав никаких выводов после вчерашнего почти-скандала. Перед Джиёном танцует пьяненькая девушка, ей едва ли исполнилось двадцать, и парень утопает в оглушающих басах, привкусе текилы на языке и тонких руках, оплетающих его шею. Джиён качает головой в ритм долбящей музыке, пока девушка танцует вокруг него почти стриптиз, разве что не раздеваясь, и еле заметно подается вперед, когда ее губы оказываются так близко, что вероятность поцелуя равняется девяносто девяти процентам, и отступать назад уже слишком глупо. И Джиён целует. Горько, даже грустно, словно ища утешение в нежных женских губах, но не находя его, и от этого чувствуя себя еще более паршиво. У него трясутся колени, потому что взгляд Сынхёна ощущается кожей, и если пару раз Джиён целовался по пьяни с кем-то, то это было случайно, пьяно, а сейчас - специально, желчно, назло и осознанно. Какая мерзость, - проносится в голове Квона, который уже тащит девушку в туалет, держась за тонкое запястье. В туалете он прижимает ее к стене, хватаясь за каждую малюсенькую вспышку страсти, чтобы разжечь из нее уничтожающий пожар, сносящий голову и рассудок, потому что ему этого хочется. Хочется, чтобы он научился не чувствовать ничего, как Сынхён. Хочется, чтобы он умел так же безрассудно изменять налево и направо, говоря на следующий день, что это ничего не значит. Джиён уже заталкивает девушку в кабинку, вроде начиная чувствовать хоть какое-то напряжение в нижней части живота, когда его крепко хватают за плечо. - Чт... - Джиён оглядывается, обрываясь на полуслове, и видит перед собой спокойное лицо Сынхёна. - Джиён, - тихо говорит Чхве, сжимая пальцы на его плече, и тянет его к себе. - Я, вообще-то, собираюсь трахаться, если ты не видишь, - рычит Джиён, пытаясь скинуть его руку. - Не собираешься, - перебивает Чхве и, силой вытянув Джиёна на себя, кидает на девушку презрительный взгляд, от чего та судорожно поправляет волосы и вылетает из туалета. Джиён обреченно мычит, чувствуя, что нервное напряжение грозится вылиться в истерику, которую он сейчас закатит Сынхёну. - То есть тебе можно, а мне нет?.. - шипит он, смотря под ноги, потому что встречаться взглядами с Чхве слишком взрывоопасно. - Нет, никому нельзя. Квон стонет и сжимает зубы, поднимая глаза. - Какого хера! - восклицает он, толкая Сынхёна в грудь, заставив сделать шаг назад, - какого хера ты так поступаешь?! - Джиён еще пару раз толкает Чхве, пока тот не упирается лопатками в стену, и пытается ударить кулаком в челюсть, но Сынхён ловит его дрожащую руку, которая всё равно дергается, пытаясь достичь цели. - Мудачье! Урод! Сукин сын! - не унимается Джиён, безуспешно вырывая руки из хватки Чхве и начиная с силой бить его ногами. - Успокойся! - Сынхён трясет его за руки, смотря на него обеспокоенным взглядом, словно не знал, до чего могут доводить его измены. - Нет! Я ненавижу тебя! - кричит Джиён, и его подхватывают на руки, затаскивая в чистую и сумеречную кабинку, сразу прижимая к стене и затыкая его не закрывающийся рот нежным поцелуем. - Джиён, прости, - в поцелуй шепчет Чхве, кладя ладони на его бедра и притягивая к своим, - прости меня... Сынхён тяжело дышит, касаясь кончиком носа щеки Джиёна, по которой стекает одинокая соленая капля. Джиёна трясет. От злости, от неудовлетворения, от боли, от того, что Сынхён возбуждает его своими гребанными до смерти знакомыми ласками. Чхве целует Джиёна в лоб, расстёгивая молнию на его штанах и спуская белье, чтобы обхватить полувозбуждённый член пальцами, натягивая мягкую, нежную кожу на головку. - Я не буду... - начинает Сынхён, но понимает, что говорил это уже сто раз и тут же быстро завершает свой так и не начавшийся монолог, - больше не буду... Джиён стонет, запрокидывая голову, и член в ладони Сынхёна твердеет окончательно, позволяя пальцам сомкнуться кольцом вокруг него и начать ласкать грубыми рывками. В нос забивается мятно-яблочный запах освежителя воздуха и одеколона Чхве, от которого кружится голова. - Если хочешь, можешь сделать это... - шепчет Сынхён, нащупывая в кармане джинс презерватив, и Джиён понимает, о чем он. Они делали это нечасто, потому что Сынхёну не особо нравилось. Но сегодня он готов, если Джиёну захочется. Сынхён позволяет стянуть со своих бедер штаны и грубо повернуть к стене лицом, толчком вжимая в нее грудью. Джиёну не хочется видеть его лицо сейчас. Натянув презерватив, он опускается на колени, чтобы сплюнуть между ягодиц Чхве. Никакой романтики. Может, им сейчас нужен бессмысленный, пошлый, пьяный секс. Может, им вообще не нужны больше отношения. Механически помассировав средним пальцем, чтобы мышцы немного расслабились, Джиён придерживает себя рукой и толкается внутрь. Член входит медленно и тяжело, Сынхён стонет и зажмуривается, сдерживая подступающие к уголкам глаз слезы. Джиён не издает почти никаких звуков, хотя его глаза тоже мокрые, а губы приоткрыты в немом облегченном вздохе. Он начинает двигаться, как хочет он, как приятно ему, не обращая внимания на болезненные всхлипы Сынхёна. Он входит до конца, задевает простату, и Чхве издает дрожащий грудной стон, от которого хочется еще, еще и еще. В одну секунду в голову Джиёна приходит мысль, что он любит Сынхёна. Вот так спонтанно, посреди пьяного, злого секса в туалете клуба. Спустя столько лет ссор и примирений он любит его, потому что всё остальное кроме него для Сынхёна действительно не имеет значения. Джиён вдруг понимает это и с горестным, неясным для себя чувством прижимается губами к влажной шее, а грудью к горячей спине, обтянутой белой рубашкой, сквозь которую выступают позвонки и лопатки, упирающиеся в Джиёна. Сынхён совсем беспомощно стонет, вжавшись в стену, словно без него она рухнет; движения сзади замедляются, а торс оплетают длинные руки, заключая в теплые объятия. Через рубашку Чхве чувствует горячие влажные губы, которые целуют его спину и плечи, пока Джиён внутри ритмично проскальзывает по самой невероятной точке на его теле. - Сынхён... - стонет Джиён и слышит басистое "Джиён...", словно эхом отражающее его голос, - Сынхён... - ему хочется сказать "я люблю тебя", но это будет не так искренне, как в мыслях, поэтому он сдерживается изо всех сил. Сейчас не время и не место для таких слов. - Ты скоро? - в ответ Сынхён невнятно всхлипывает, и Джиён обхватывает пальцами его член, - я сейчас кончу... Ох, Сынхён... Движения ускоряются, и Джиён со сдавленными стонами вбивается до основания, стискивая пальцами свободной руки рубашку Чхве, а другой быстро двигая по горячему, болезненно возбужденному члену Сынхёна. Чхве позволяет себе не думать о проблемах ближайшие тридцать секунд, которые отделяют его от оргазма, а получить удовольствие от анального секса, который бывает у него очень редко. Как пассив Джиён знает что делать, чтобы доставить как можно более яркие чувства и ощущения. Он сжимает пальцами мошонку, обводит подушечкой пальца мокрую головку, замедляет и ускоряет движения, неосознанно оттягивая оргазм. Мышцы потрясающе сжимают его внутри, и он чувствует, что всё, это грань; еще чуть глубже, чуть быстрее, чуть грубее... - Да!... - восклицает Квон, болезненно хмурясь и вбиваясь в бешеном ритме, - ооо, да.... - его бедра толкаются вперед и замирают; Джиён шумно дышит и стонет что-то невнятное. Сынхён чувствует, как член пульсирует и напрягается внутри него, как ослабевшие пальцы Джиёна накрывают его член, ловя белесую сперму, брызнувшую из него на стену, и беспомощно стонет, прося не останавливаться, продолжать трахать его, пока он не потеряет сознание. Такого Сынхёна Джиён не видел давно. - Глубже! - сквозь зубы приказывает Сынхён, и ему повинуются, с пошлыми шлепками впечатываясь в его ягодицы. Из презерватива начинает выходить жидковатая сперма, в которую пачкается темная щетина в низу живота и ягодицы Чхве, но Джиёну всё равно, он слишком занят, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Развернувшись, Сынхён быстро садится на широкую тумбу, в которую встроена раковина, и судорожно сдергивает с себя штаны, скользя на копчике к краю и раздвигая ноги, которые Джиён закидывает на плечи. Его задница ноет от пустоты внутри, но влажный член тут же упирается в анус и легко проходит внутрь. Сынхён утробно рычит, притягивая Джиёна, чтобы начать горячо целовать его губы под аккомпанемент тяжелого дыхания и совсем непристойных влажных звуков. Это сейчас кажется ему самым прекрасным на свете. Нет никакой последовательности, порядка, репетиций, все решают инстинкты и страсть; это как писать картину: ты никогда не увидишь ее раньше, чем закончишь. Представлять - сколько угодно, а как все будет в реальности никто никогда не знает. Ладонь в его собственной сперме сжимает его член, приближая ко второму оргазму, а губы Джиёна ненасытно впиваются в губы напротив. - Блять... - стонет Сынхён, смотря на двигающегося между своих ног Джиёна, который оторвался от его губ на несколько секунд, - бля, бля, бля.... - задыхается он, сжимая пальцами столешницу под собой, и Джиён тянется к его губам, похабно раскрывая рот и вытаскивая язык, как Майли Сайрус, призывая сделать то же самое. Их языки сплетаются в открытом, откровенном сексе, они пьяно трахают друг друга в рот, собирая слюну со вкусом табака и спирта. - Твоя задница ахуенна, - шепчет Джиён, ускоряясь и ускоряя мокрые шлепки. Сынхён усмехается, тут же запрокидывая голову в блаженном выдохе, и Джиён двигает рукой так невероятно, что через несколько секунд его накрывает оргазм, сокращая мышцы вокруг члена, который тоже напрягается внутри, делая последние толчки. Застонав, Квон останавливается и прижимается к плечу напротив. Сынхён чувствует холодные капли на рубашке, и понимает - Джиён плачет. Плачет беззвучно, но навзрыд, трясясь всем телом. Тяжело дыша, Чхве кладет ладонь на его шею, прижимая его к себе сильнее, а другой поглаживает по спине, от чего Джиён несдержанно всхлипывает. Он не знает, куда все зашло уже в который раз, он устал искать выход из лабиринта снова и снова, ему страшно и жалко их отношений, которые превратились в это. Отстранившись, Сынхён вытаскивает из себя член, все еще вызывающий у него дрожь и мурашки на спине, и прижимает Джиёна к своей груди, целуя в висок. - Только не плачь, Джи, я люблю тебя, - устало и опустошенно говорит он. - Что мы сделали... - прерывисто, тяжело шепчет Джиён, судорожно глотая воздух, - как мы дошли до этого... Наши отношения... - не договаривая, он прерывается на новую волну рыданий, и слезы потоком текут по его болезненно напряженному лицу с сведенными бровями и поджатыми губами, уголки которых тянутся вниз. - Чшш, - Сынхён гладит его по голове, - успокойся, Джиён, все будет хорошо... Я люблю тебя, слышишь? Он силой отстраняет Джиёна от себя, чтобы поднять его заплаканное лицо к себе и пытается заглянуть в мокрые глаза. - Мне уже пять лет не нужен никто, кроме тебя, все эти девушки, они вообще нихера не значили, я клянусь, я с ними даже не целовался так, как с тобой, я не говорил им ничего приятного, не обнимал их после секса, не спал с ними, не готовил завтрак в постель, - Сынхён стирает большими пальцами стекающие по щекам Квона слезы и нежно касается его губ своими, - прости, что я заставляю тебя страдать, если ты захочешь уйти, я пойму, но только вряд ли отпущу тебя, - его голос становится чуть тише и спокойнее, - Помнишь, когда я только пришел в агенство? Я тогда подумал "Вау, этот парень действительно потрясающий, красивый и талантливый, не то, что я, он далеко пойдет", но ты заставил меня поверить в себя, и мы пошли вместе. Джиён немного расслабляется, морщинка между бровями разглаживается, а мокрые ресницы поднимаются, открывая Сынхёну кофейные глаза, которые грустно блестят. Конечно он помнит. - Я не смогу пережить это, если наши отношения вдруг исчезнут. Я не позволю. Джиён опускает глаза, но тут же поднимает, с горечью смотря на Чхве. - Поэтому ты так к ним относишься? Ты уже почти приучил меня к тому, что измена - это норма! - кричать больше нет сил, поэтому Джиён срывается на полушепот, напряженно морщась, - Это так ты дорожишь отношениями? Тебе было всё равно, когда я собирался трахаться, скажи? Сынхён мотает головой и пытается натянуть висящие на одной ноге штаны с бельем. Встав на ноги, он застегивает молнию и стягивает с Джиёна презерватив, выдергивая бумажное полотенце для рук, чтобы вытереть его. Тот только молча смотрит перед собой, втягивая сопли носом, где-то в сознании понимая, что во всем виноват алкоголь. Возможно, не позволь он себя поцеловать пять лет назад, все бы сейчас было не так. Может быть, если бы они не познакомились десять лет назад, все было бы хорошо. Если бы Сынхён родился в Австралии, они бы не увиделись и никогда не открыли для себя тот мир, в котором они живут. Мир измен, боли и замкнутого круга. - Ты нихера ничем не дорожишь, - говорит Квон, разлетаясь на тысячи осколков после собственной реплики. Сынхён и вправду не дорожит? Не думает о Джиёне, когда тот не в Корее, не рассказывает всем, какой он у него чудесный, не боится потерять. Джиёна осеняют эти мысли. Ну конечно, как он раньше не подумал? Джиён вошел в привычку, потребность, и у Сынхёна нет желания что-то менять. Так это видит Джиён. Так и есть на самом деле?.. - Джиён. Низкий голос Сынхёна заставляет вздрогнуть и поменять позу, потому что спина от долгого стояния начинает болеть, и Джиён опирается руками на раковину, не собираясь отвечать. - Джи, я люблю тебя. Если хочешь уходить - уходи, я не держу. Ты сможешь? Я - нет. - Джиён уже хочет что-то возразить, но не успевает, - и это не только потому, что я привык к тебе. Джиёну хочется спросить, когда его парень научился читать мысли, а потом он судорожно вспоминает, мог ли он это сказать вслух. Потому что Сынхён почти никогда не понимал его без слов, и Джиёна это по-настоящему удивляет. - Едем ко мне, - Сынхён обнимает его со спины, прижимаясь к нему всем телом, - это, кстати, не предложение. - Почему ты не можешь оставить меня... - выдыхает Джиён, действительно не понимая, почему Сынхён так хватается за отношения, которые сам же рушит. - Потому что я люблю тебя. - Это не аргумент. - Еще какой. Джиён с минуту молчит, разглядывая пальцы Сынхёна, которые оплетают его ладонь на раковине. Они тут уже минут сорок, и если у двери туалета собралась очередь, чтобы послушать ДжиТопные разборки, это будет настоящим позорищем. Джиён только сейчас вспомнил о том, что помимо них на планете существуют и другие люди. - Я выйду и если что прикрою тебя, - шепчет Сынхён ему на ухо, - выходи через пару минут к главному, - отпустив Джиёна, он щелкает замком, - дверь не забудь закрыть. Подняв голову, Джиён смотрит на себя и думает, что он и правда ничего. Он рассматривает себя, словно ничего не произошло, словно его любимый человек не изменяет ему, словно он не ревел, как пьяный идиот пять минут назад. Обо всем этом напоминают только заплаканные глаза, трясущиеся руки и покрасневший мокрый нос. Заперев дверь, Джиён умывается холодной водой и приглаживает мокрой ладонью волосы.

***

Джиён открывает глаза, видя перед собой сумрачную знакомую спальню. Он не чувствует почти ничего, словно из него вытянули душу, оставив лишь телесную оболочку - кучу тяжелых костей, обтянутых кожей, которые не сдвигаются с места. Сзади его крепко обнимают. Сколько сейчас время? Три утра? Пять? Полдень? Сквозь плотные шторы не видно, в каком положении находится солнце. Джиён водит пальцами по одеялу, смотря опухшими глазами на серую комнату, и понимает, что он не сможет прервать повторяющуюся череду ссор, заканчивающихся утром в этой кровати. Ему больно и обидно, что у них все не по-человечески, но его сонно прижимают к теплой груди, целуя сухими губами в шею. Хочется спать, и Джиён устало трется о подушку щекой. Он опять не смог избавить себя и Чхве от этих отношений, не понимая, к лучшему это или нет. Чувство большого тела сзади не вызывает никаких эмоций; Джиёну на миг становится страшно, что все это - одна огромная ошибка, начавшаяся много лет назад. Никакой влюбленности, никакой радости, никакого уюта - от Сынхёна хочется отстраниться и свернуться в другом конце кровати, но вялость побеждает Джиёна, свергая в нем тягу к какому-либо телодвижению, кроме еле заметного непроизвольного озноба, когда он начинает беззвучно плакать в подушку. Перебарывая себя, Джиён берет в руку ладонь Чхве, пытается ощутить чувство чего-то родного и любимого, но снова не чувствует ничего. Абсолютно. Нет, эта вспыхнувшая нежность вчера в туалете клуба была ошибочной, мимолетной, физической. Он не любит Сынхёна. Он, видимо, никогда не любил его. Легкие судорожно сокращаются, и уже вовсе не понятно, происходит это все во сне или в реальности. Миллионы космических туманностей кружатся перед глазами и с раскаленным шипением, словно кипящее масло, скатываются ледяными ртутными шариками по щекам; в голове долбит глухой пульс, раскидывающий по венам густую кровь; чужие руки, словно смирительная рубашка, оплетают бесчувственное тело. Так это видит Джиён.