Верность

— Доброй ночи, братик! Ты подвернул ногу и поэтому хромаешь? От тихого и буквально сочащегося злым ядом голоса сестры Алек вздрогнул и, прокляв все на свете, в том числе и свои глупые надежды уйти, ни на кого не наткнувшись, повернулся, цепляя на лицо маску и лихорадочно вспоминая, в порядке ли одежда. — Иззи! Привет! Я думал, ты уже спишь. Изабель ослепительно, так, как умела — и абсолютно фальшиво, словно бросая эту фальшь ему в лицо — улыбнулась: — Надеялся. А я нет. Сложно уснуть, когда так шумно. Алек точно знал: она ничего не могла услышать, даже в тишине ночного Института. Не через две стены и толстую дверь, он проверял. Да и нечего было слышать. Почти. Но это не избавило от жара, мгновенно разлившегося по лицу. А Иззи наслаждалась. Чуть наклонив голову, она разглядывала его с таким умиленным увлечением, с каким могла бы наблюдать за возней щенков в коробке или пингвинятами в зоопарке. Вот только без тепла, которое обязательно вызвали бы милые зверушки. И Алек, наверное, разозлился бы на эту ее садистскую увлеченность, если бы сумел справиться со стыдом. — Я… — Джейс очень громко смеялся, когда споткнулся и чуть не упал у моей двери, — ухмыльнулась она, дождавшись, пока Алек начнет оправдываться. — Хорошо повеселились? Да уж. Наверное, даже если бы Алек нарочно взялся придумывать самое неподходящее слово, у него не получилось бы лучше. Повеселились. Алек сразу мог бы до минут расписать сценарий вечера, еще когда два часа назад увидел на экране телефона входящий звонок от Джейса. Тот был пьян, ненатурально смеялся, говорил, что, кажется, настало время вернуть себе свободу, что ему надоели женщины с их задвигами и глупостями, что он устал, что хочет просто посидеть в баре с братом — и через привычные три минуты шаблонных в общем-то излияний Алек согласился приехать, даже не спрашивая адрес, который почему-то всегда оставался один и тот же. Через двадцать минут он был на месте. Джейс еще больше напился, и это, как обычно, его развеселило. Он нес какую-то чушь, порывался склеить себе девчонку, но толком не посмотрел ни в чью сторону, даже пробовал, и сравнительно удачно, танцевать. А потом с уже не внезапным болезненным отчаянием посмотрел на Алека — и вот они на обратном пути в Институт, потому что, ну, не мог же ответственный Алек бросить беспомощного парабатай одного. Они кивнули сочувственно-завистливо хмыкнувшей охране, прошли по коридору до личных комнат, действительно умудрившись чуть не навернуться на пару у дверей Иззи, добрались до джейсовой комнаты, заперлись — и через несколько минут Алек уже наклонялся над постелью, задыхаясь от возбуждения и не помня ничего, кроме жестких ладоней Джейса на бедрах, его хриплого, с запахом каких-то алкогольных коктейлей дыхания за спиной, губ, скользящих по шее, и зубов, прихватывающих кожу на плечах и загривке. Укусы! Демон побери, Иратце же еще не подействовала, а он опять умудрился натянуть футболку вместо водолазки! Видела! Хотя — и походку видела, и лицо. Какой уже смысл? — Иззи… — Ты очень похож на папу, — внезапно серьезно произнесла она, не слушая, и сперва Алек не понял, к чему это вдруг, а потом до него дошло. И вот тут-то злость наконец пробилась сквозь все остальное. — А кто ты такая, чтобы судить, сестра? — выплюнул он презрительно. И получил болезненную, но наконец-то абсолютно настоящую гримасу в ответ: — Та, кто вместе с тобой смотрела на родителей в тот год, когда родился Макс, и надеялась, что они разойдутся, и эта мерзкая агония закончится! Та, к кому Клэри приходит плакать! Та, кто иногда видит Магнуса, когда ты уходишь к Джейсу! Та, кого уже тошнит от вас всех! Последнее Иззи почти выкрикнула и, услышав себя, резко отвернулась, пытаясь успокоиться, а потом снова посмотрела на Алека. — Пойдем ко мне, тут не место. Он послушно вошел, сел на кровать и уставился в пол. Иззи опустилась рядом. — Алек, что вы делаете? Зачем? Друг с другом так — за что?! Услышав слезы в ее голосе, Алек посмотрел на сестру. Та действительно плакала — и лучше бы кричала и продолжала обвинять. — Иззи, это… Это сложно. — Что сложно?! — вскинулась она. — Говорить правду?! Быть честным?! Не играть другими?! Да это самое легкое, Алек! Лгать сложнее! — Я люблю его, Из. Сестра грустно, но твердо посмотрела в ответ: — Может быть. А еще ты используешь его, — и резко мотнула головой, когда Алек попробовал возразить. — Используешь. И он тебя использует. Тоже, конечно, любит. Но использует. А так нельзя. Алек стиснул зубы. Он не хотел ругаться. Злость ушла так же быстро, как и вспыхнула, а оставшаяся усталость звала свернуться где-нибудь в темноте и тишине и выждать время, нужное руне, чтобы избавить его от саднящих плеч и остального, вернув если не бодрость и силу, то хотя бы спокойную безболезненность, нужную, чтобы создавать их видимость. А ему же еще к Магнусу возвращаться. Одна надежда: может быть, тот спит, вымотанный сложным заказом, назначенным на сегодня. — Иззи, пожалуйста! — Нет, Алек, больше нет. Я не могу. Я молчала, ждала, надеялась на вас. Но это не помогает, все только хуже. И мне хуже. Я не хочу вас презирать! Я вас люблю. Но это перестает работать. Алек не думал, что ее «презирать» так резанет. Они, конечно, многое говорили друг другу в запале ссор, но сейчас это не имело отношения к ссоре, и от такой серьезности и обдуманности становилось настолько больно, что хотелось просто заткнуть уши, как в детстве. Жалко, что он не мог так и сделать. Вообще, жалко, что они уже не в детстве. — Я думала, вы разберетесь сами, хоть кто-то из вас. Но, кажется, вы не хотите: ни разбираться, ни даже думать об этом. Ничего, больше такое не пройдет. Скажи, Алек, ты понимаешь, что, если бы не ты, Джейс уже давно решился бы или остаться с Клэри по-человечески, или уйти, а не тянул бы из всех жилы и нервы? Он видел, что у сестры трясутся руки и немного губы, что она прикладывает усилия, чтобы дышать ровно, однако и глаза, и тон — в них сомнения не было, только твердость наносящего болезненную, но необходимую руну стило. И это она упрекает его в похожести на родителей? Сестричка, которая сейчас вылитая мать?! — Иззи, ты не знаешь!.. — начал Алек, попытавшись разогреться этой слабой пока обидой, чтобы проще лгать, себе в том числе, но не вышло. — Знаю, Алек. Я все знаю. Если ты закрываешь глаза, это не означает, что видеть перестают и другие. Хочешь, расскажу, чем ты его к себе привязал? Конечно, хотел — с мерзко-болезненным и в то же время до невыносимости сладким стыдом, потому что одним словом, произнесенным вслух, Иззи сделала его постыдные неправильные мечты реальными, осчастливив и унизив одновременно. — Знаешь, из-за чего у них первый раз с Клэри до разрыва дошло? Алеку показалось, что вопрос риторический, но Иззи молчала, кажется, на самом деле ожидая ответа, и он мотнул головой: — Нет. Он действительно не знал. Дождь в Сахаре, гром в раю: сколько бы Джейс и Клэри не собачились раньше, это всегда выглядело как желание милых побраниться, чтобы их самих и всех вокруг не разорвало сдерживаемой страстью, как паровой котел с закрытым клапаном, все привыкли. А потом вдруг наступила тишина. И Алек тоже старался молчать, пока Джейсу не требовалось разговоров, а тот ни разу этой темы не коснулся. Даже в своем пьяном бреду он не объяснял и не вспоминал, как будто наложив табу на имя Клэри и все с ней связанное, пока рядом Алек. А Алеку нравилось, и он не желал думать о причинах. Так что нет, он не знал. И Иззи чуть удивленно кивнула, показывая, что поняла. — Тогда слушай. И, наверное, в этом месте Алеку следовало отказаться. Сказать, что это не его дело, что если Джейс не рассказал сам, значит, не хочет, чтобы он знал; выдать еще что-то правильное и честное. Но с недавних пор он не был ни правильным, ни честным. — Мне рассказала Клэри. Ей же не с кем больше поговорить: матери такое не расскажешь, Саймону тоже, он Джейса на куски сразу рвать пойдет. А мне можно, я пойму, со мной и не такое было! Он ей больно сделал, в постели. Грубо очень. Не нарочно, конечно, просто не задумался и не остановился сразу, ему именно так нужно было. Она обиделась. Я тогда подумала, мол, дурочка неопытная, страстью не умеет наслаждаться. Попыталась объяснить, смягчить. Вот только бесполезно, ей это важно, она жертвовать и терпеть, что не нравится, не хочет. И не дурочка она вовсе, а умница. Ты вот так не умеешь. И я не умею. А она молодец. И она простила, но сказала Джейсу, что больше такого быть не должно. И он держался. Какое-то время. А потом они поругались, психанули оба, и он пошел и нашел себе кого-то на раз. После вернулся извиняться, в ногах валялся, он же ее тоже любит. Правда, что с кем-то переспал, не сказал — она сама догадалась. А узнавать точно не захотела — страшно. Снова простила. И снова на какое-то время. А потом он опять психанул, и нашелся ты. Это Алек помнил. Как пьяный Джейс плакал, говоря, что устал, что не переделает того, что не переделать, что слишком взрослый, чтобы меняться, что не может ни измениться, ни уйти — и что ему это надоело. Как, задавая знакомую сейчас до последнего движения и взгляда схему, он в первый раз так отчаянно-просяще посмотрел на Алека, и они, расплатившись за джейсову выпивку, поехали в Институт. Тогда, в первый раз, Алек всерьез верил, что Джейс просто устал и хотел домой в тишину от мигания светомузыки и шума с танцпола, а он сам исполнял просьбу парабатай. Конечно, просьбу он и исполнял, вот только другую — ту, что понял, когда, чуть закрыв дверь, Джейс навалился на него всем телом, прижимая к стене, и с лихорадочной жадностью поцеловал. И, может быть, Алеку стоило оттолкнуть, остановить, красиво и правильно сказать: «Ты пьян, ты пожалеешь завтра» — но он даже не подумал об этом. Сначала, отвечая так же жадно, хотел урвать хоть что-то для памяти, хоть немного, хоть пару пьяных минут, которые никому не повредят. А потом, чувствуя, как Джейс властно притягивает к себе за шею, как водит руками по спине и стискивает ягодицы, а еще полуосознанно шепчет: — Ну, давай!.. Не могу, хочу!.. Пожалуйста!.. Ну давай!.. Алек! — окончательно сломался на собственном имени, выдохнутом с такой страстью и жаждой. На мысли, что Джейс понимает, с кем он, что это не просто пьяная замена, что действительно хочет — его. И Алек, развернувшись, сам расстегнул джинсы и стянул их, насколько смог, и направил, выгнулся, принимая, стискивая зубы, чтобы не кричать, потому что получилось быстро и до непроизвольных слез больно. Потом, позже, правда, стало хорошо: глубоко, жарко, резкими толчками до выжигающего оргазма. А за то, как Джейс целовал его после, когда они все-таки дошли до постели — уже без жадности, медленно, благодарно, — и как улыбался ему в затылок, едва касаясь кожи губами, Алек готов был отдать руны, душу и, как ему казалось тогда и иногда сейчас, едва ли не жизнь. И за те минуты, что они лежали, обнимаясь, в тишине. Когда же Джейс прижался еще теснее, вжимаясь между неплотно сдвинутых ног, Алек осознал, что тоже хочет еще — так же, как в первый раз. И послушно раскрылся, утыкаясь лбом в подушку. А когда Джейс заснул, так и не отстранившись и не расцепив толком рук на его груди, осторожно вывернулся, морщась, оделся — и сбежал. Потому что не знал, что делать, и не хотел видеть утром злость, вину или недоумение, не хотел просить прощения или первым предлагать сделать вид, что ничего не было, как и слышать это предложение от Джейса — ничего не хотел, кроме как спрятаться. Трусливо, но вышло только так. А потом, один, как дурак, вспоминал снова и снова, водя пальцами по синякам, укусам, натертой коже — каждой метке, которых оказалось на целые часы вдумчивых воспоминаний. Да, если Джейс так же и с Клэри, ее можно понять. Хотя — нет, нельзя. Потому что Алек счастлив и этому. Потому что он готов принимать все, что Джейс захочет ему дать. Может быть, потому, что любит больше. Или вообще — любит. И, не успев расслабить стиснутые в жесткой гримасе челюсти, наткнулся на знающий взгляд Иззи. — Вот так вот, братец. А мне даже пожалеть здесь некого. Тебя? Прости, не могу. Ты взрослый и сам все выбрал с открытыми глазами. Это не было вопросом жизни и смерти. Джейсу можно было помочь иначе, особенно учитывая, что сейчас ты не помогаешь. Джейса? Он вообще эгоистичная скотина на двух стульях. Сперва я Клэри жалела. Теперь даже ее не могу, она тоже на двух стульях, да еще и глаза руками закрыла. Возразить было нечего. Наверное, если бы Алек подготовился, он смог бы объяснить, смог бы побороться — но Иззи не дала ни единого намека, причем, кажется, нарочно, чтобы поймать его врасплох, увидеть настоящую реакцию. А какой она могла оказаться, если сейчас Алеку все еще было больно противной, не яркой, но какой-то унизительной, мутной болью, а от этого настойчиво накатывало обычно легко преодолимое отвращение к себе и этому антуражу мерзкой интриги, которой оно на самом деле ни капли не являлось? Правда, прямо сейчас сестра, судя по всему, и не ждала его ответов или объяснений. Сейчас ей хотелось, наконец, выговориться самой. Глядя куда-то в пол и болезненно морщась, она разговаривала, кажется, даже не с ним. — Мы же победили, выжили, все же хорошо теперь. Было плохо, ужасно — а теперь хорошо! И я думала, что вот, когда Валентина нет, угрозы нет, только самое обычное, просто жизнь, просто работа, даже если сложная — что вот теперь мы будем жить нормально, хорошо, счастливо. Что всем будет хорошо! Ведь после такого, после ужаса этого, в людях же самое лучшее должно просыпаться! Они же понимать должны, какое все хрупкое, как мало надо, чтобы все рухнуло! Так где ваше лучшее? Почему из вас всех полезла эта дрянь грязная, Алек?! Почему?! Иззи не удержалась, где-то в середине опять начав плакать, и Алеку было больно и стыдно — однако под всем этим снова проснулась ушедшая было злость. Оказывается, сестра сама придумала себе какую-то сказку, а теперь требовала от всех играть в этот ванильный рай, и расстраивалась, что мало кто согласен, не желая понимать причины! Ну, что ж, она хотела заставить смотреть его? Ладно, тогда и он поможет увидеть ей. — А потому, сестричка, что после этого ужаса очень хочется жить и быть счастливым. И не обязательно на всю жизнь, где она, эта «вся жизнь»? Ее, может, и не будет, может, она закончится завтра или послезавтра. Вот чему Валентин точно научил, так это ценить то, что есть. И тебя тоже, не спорь! Просто ты и раньше все хорошо понимала, а для меня это оказалось откровением. И теперь я хочу счастья прямо сейчас, пока могу! И Джейс. И другие, посмотри. Час — значит, час. День — значит, день. Да хоть минута — но настоящего счастья, а не маски. И не надо говорить, что иногда стоит потерпеть ради будущего. Поверь мне, я в курсе. Но не ради любого будущего стоит терпеть! — Магнус… — Не говори о том, чего не знаешь! — совершенно неожиданно вдруг крикнул Алек так, что Иззи отшатнулась, и вскочил, сам не осознав, почему. — Ты ничего не понимаешь! Пару секунд сестра сидела, глядя на него круглыми глазами, а потом поднялась и тоже крикнула: — Так расскажи! Говори! Откуда я могу что-то знать, если ты молчишь?! И Алек обмяк, усевшись обратно и глядя в пол. — Вы все восхищаетесь им. Такой интересный, такой яркий, такой магический! — вяло передразнил, презрительно хмыкнув. — Я тоже восхищаюсь — когда он такой. Но ты не знаешь, насколько это редко. Почти никогда. Искренне — почти никогда. — Но Алек… — Послушай, — тихо отмахнулся тот. — Он как будто пустой внутри. Неживой. Я иногда лежу рядом в темноте и не знаю, есть ли там, в его теле, хоть кто-то. Что-то — есть. Магия есть. Какой-то механизм есть, чтобы говорить, двигаться, изображать живого. Маска. А кто-то, хоть кто-нибудь — я не знаю. Он сам рассказал как-то. Честно — мне не за что упрекать. Сказал, что он как тлеющий костер: иногда пламя вроде бы разгорается, но большую часть времени его даже не видно, только угли чуть светятся. Внезапно Алек поднял глаза на присевшую рядом Изабель. — Знаешь, почему он так за меня зацепился? Потому что я первый за долгие годы вызвал у него хоть какие-то эмоции. Он ведь не чувствует ничего большую часть времени. Вообще ничего. Ну, разве что скуку. И что я сопротивлялся сперва — это даже лучше, что отталкивал. И знаешь… Алек замолчал, задумавшись, пока Иззи не тронула его осторожно за руку. — Мне кажется, для него нет разницы, что чувствовать. Все эмоции на вес золота, не важно, какие. Боль, радость — все пойдет, только бы чувствовать, жить. Он их, конечно, различает — но, кажется, предложи кто-то забрать разочарование, грусть, обиду, все это, и он бы отказался. — Но ведь… — Без них радость выцветает и перестает ощущаться радостью. Ему как будто нужно постоянно сравнивать, чтобы правильно чувствовать. Вспомни Камиллу. Он рассказывал и про других — таких же. Которые умеют делать больно. «Если у тебя что-то болит, это значит, что ты все еще жив». — Ходж постиг мудрость магов? — не удержалась Иззи, узнав цитату, и Алек дернул уголком губ. — Наверное, эту мудрость те, кто разучается или запрещает себе чувствовать, постигают независимо друг от друга. — И ты… Думаешь, он?.. И Джейс… И секунды разделенного на двоих спокойствия как не бывало. — Я не оправдываюсь, Иззи! Я не придумал это! Я знаю, — мотнул головой Алек, осознавая, что снова повышает голос. Сестра отвела взгляд. — Тебе так нравится? — Нет. — Тогда с Джейсом… — Нет. Он позовет — я приду. Ты же понимаешь. — Тогда с Магнусом… Ты можешь уйти, — тихо проговорила Изабель, и Алек снова помотал головой. — Не могу. Вдруг без меня он совсем погаснет? И, оба замолчав, они так и сидели в тишине, пока у Алека не зазвонил телефон, высветив имя «Магнус».