Влюбленность

      Сомнения насчет правильности выбранного жизненного пути стали мучить малыша Босса намного раньше того момента, как он впервые взглянул на вид из своего нового одинокого кабинета с личным горшком. Наверное, эти сомнения зародились даже раньше прощания с Тимоти и командой малышей из окрестных домов — просто Босс не сразу понял, что же такое скребется внутри и просит остаться.       Письмо. Неровные слова, написанные маленьким, но совсем не таким уж глупым семилетним мальчишкой. Слова, сказанные всего пару дней назад с угрозой — в голове звучат совсем уж не зло, а с надеждой. Треск бусин, прыгающих по столу, сваливающихся и продолжающих «растекаться» разноцветной лужей по полу, как гимн новой жизни и последние капли в чашу с решением обзавестись семьей.       Новую жизнь Босса уже заочно можно было считать прекрасной хотя бы из-за наличия в ней Тимоти Темплтона. Все остальное — не так уж важно.       Все же, он всего лишь ребенок. Немного понимающий в бизнесе, прирожденный лидер, но — без чудодейственной молочной смеси, как оказалось, всего лишь ребенок. Совсем маленький и беззащитный. Радостно агукающий, когда в зоне видимости возникает вечно веселое лицо подарившего любовь человечка. И теперь Боссу хотелось быть с ним всегда рядом, слушать фантастические истории и раз за разом погружаться в разнообразные придуманные братом миры.       У Тимоти Темплтона все еще есть три сказки, пять обьятий и одна песня на ночь. У Теодора Темплтона есть все сказки мира, любовь брата и поцелуй вместо песни. И он готов поклясться всем, чем угодно — это все стоило того, чтобы бросить прежнюю жизнь.       Теодор краснел от напряжения, стараясь первым словом непременно сказать имя брата — эта неимоверно тяжелая «т» совсем не хотела получаться! Где-то там, в глубине души, на остатках взрослого сознания маленький Босс рвал и метал от негодования, пинал ровные стопки докладных и нервно чертил график своего настроения. Паршивая «т» все еще не желала получаться, будто рот до отказа забили ватой. — Ну же, Цветик, давай начнем с «мама»? Нет? — Тимоти огорченно наблюдал за потугами младшего брата. — Давай, я покажу тебе еще раз?       Артикуляция Теодору Темплтону давалась сложно. Поднять, говоришь, язык к нёбу и протолкнуть поток воздуха? Ох, Лютик, прошу, изъясняйся понятней, мне все же сейчас нет и года.       Фантазия Тимоти оказалась и в самом деле богатой и неисчерпаемой. Больше всего маленькому Боссу нравились пираты — понятное дело, ведь именно эта «игра» и сплотила его с самым дорогим во всем мире человеком. Но и от сказок в мягком кресле младший Темплтон отказаться был не в силах. Это необыкновенно интересно — смотреть в книгу и по картинкам понимать, что Тимоти снова унесло в придумывание каких-то своих историй. Глаза любимого старшего брата сверкали от эмоций, а вокруг возникала самая странная из реальностей — одна для них двоих, поражающая красками и размерами, деталями и сюжетами. Теодор Темплтон любил каждый вечер и каждый миг, проведенный рядом с Тимоти. И потому, первые шаги его были направлены совсем не в сторону родителей — в сторону комнаты брата, где с вероятностью в 100% по ночам происходили сражения инопланетных рас и какому-то государству срочно требовалась помощь бесшумных ниндзя.       В три или четыре года самолетики из еды кончаются, и остается лишь игра в пиратов, узкий коридор-скалы и сцепленные в замок руки, чтобы не потеряться при нападении. А еще можно было прибегать в комнату Тимоти ночью, врать про кошмары и забираться под одеяло к брату.       А потом вдруг оказывается, что ездить на двухколесном велосипеде неимоверно сложно — и Лютик стоит где-то там, впереди. Его так же шатает из стороны в сторону, как и велосипед, на котором мчится без остановки Тэд. Тимоти расставляет руки и старается поймать младшего брата, уберечь от падения, прижать к себе. Теодор же сознательно выворачивает руль, чтобы не сбить Тима и не нанести ему свежих ран, которые тот и так получил во время предыдущего спасения несумевшего остановиться брата. Просто потому что шлем на голове Цветика может спасти от сотрясения, а спасти Лютика от синяков на животе и разодранных локтей с коленями — нет. Поэтому, все это достается Цветику, а Тим испуганно орет в ухо и спрашивает, все ли в порядке. Будто с самим Теодором Темплтоном может быть хоть что-то не в порядке.       Парой лет позже Тимоти разрезает воздух, состоящий целиком из желе, катясь по наклонной на новеньком скейте, а Теодор еле может стоять на роликах и махать руками. Потому вокруг и желе — Цветик барахтается, удерживает равновесие, и продвигается не быстрее улитки, когда Тимоти уже наверняка далеко уехал. И тогда Тэду до слез обидно — так обидно, что хочется вспомнить старое, набрать в легкие побольше воздуха, и выкрикнуть: — Темплтон!       И все, конечно, в надежде, что брат вернется, схватит за руки и поможет понять принцип действия гадских роликов. Но Тим — далеко, и разрисованный красками мир уносится следом, оставляя Теодора возле дома, в полном обмундировании, на обычненьком сером асфальте. Обида превращается в странное, тяжелое и не совсем понятное чувство, которое семилетнему малышу очень сложно интерпретировать.       Тимоти почти пятнадцать, и у него появилось много друзей, с которыми можно гулять до вечера. Теодор первоклассник и упражняется в комнате в чтении, но выходит на шум, останавливается в коридоре и смотрит на брата: — Ты уходишь? Куда? — Отправляюсь в поход, с песнями и приключениями, — Тим улыбается, будто все в порядке, а Теодору снова до слез обидно — стоило только отвлечься на чтение, а любимый старший брат уже куда-то уходит. Без него! — Но ведь ты обещал. — Я вернусь с новой сказкой, Цветик, и расскажу ее тебе перед сном. Я ухожу не навсегда — только на время.       И Теодор расцепляет маленькие пальчики, схватившие руки брата в попытке удержать. Внутри щемящее чувство тревоги и немного предательства — Тэд возвращается в комнату и не может смотреть в книгу, потому что без Тима поблизости все сказки кажутся блеклыми. Теодор достает тетрадь, ставит напротив себя часы и твердо решает написать старшему брату докладную о том, что тот наверняка пропустит в жизни младшего.       Но за время отсутствия брата ничего не происходит.       И Тэд засыпает напротив часов.       Это входит в привычку. Гадкую и ненавистную.       Теодору двенадцать, и он почти не видит брата рядом, не говоря уже о сказках, объятьях и… поцелуе на ночь, чтобы не снились кошмары. Тимоти шумит в коридоре, и Теодор опрокидывает коробку с бусинами — они трескуче катятся и прыгают по полу, некоторые добрались до лестницы и продолжают свой путь на первый этаж. — Тебя не было рядом! Утром! — Цветик, я не могу быть рядом всегда, — Тимоти виновато садится перед братом на корточки и смотрит на его покрасневшее от злобы лицо. Он все тот же маленький взрослый, который хочет семью и всю любовь старшего брата. — Ты не обнял меня на ночь. — Дело лишь в этом? — Тим улыбается и тянется к брату, чтобы обнять, но тот выворачивается и убегает в свою комнату: — Ничего мне от тебя не надо!       В пятнадцать лет мир Теодора Цветика Темплтона рушится с оглушительным треском ударяющихся по полу бусин. Их миллиарды и все они куда-то катятся, прячутся от совсем уже не-Босса, который не может взять под контроль совсем взрослого брата. У Тимоти появляется девушка, и Тэд не может справиться с гневом, обидой и болью меж ребер, физически ощущая, как смесь эмоций превращается в груди в тяжелый комок чего-то липкого, черного и противного. — Я не хотел быть тебе братом, — в пятнадцатилетнем Цветике бушуют гормоны и он не может вот так вот сразу сказать старшему Темплтону, что он категорически против свадьбы с какой-то там Джадис. Он вообще против свадеб, если дело касается Тимоти. — Ты обещал… — Цветик, — Тимоти улыбается той самой улыбкой, от которой становится еще больнее, ведь Тэд хотел вовсе не жалости. Совсем не ее, но любимый брат продолжает бить под дых словами и убивать все, что сохранилось светлого в Теодоре к Тиму, — любви много, и ее хватит на всех.       Цветик достает из-за спины новенькие, купленные со скидкой счеты, и отдает их Тимоти: — Но не на меня.       Теодор поджимает губы, морщится, лишь бы не расплакаться, словно девчонка. Набирает в легкие воздух, и говорить дальше становится намного сложнее, чем выговорить ту злополучную «т» в детстве: — Это детская влюбленность, Лютик, и все это пройдет, рано или поздно. Я всегда буду рядом, но… позже. Не сейчас.