Mon ange

Жизнь — интересная штука. Шерлок понял это, когда ему было пять. Тогда у маленького мальчика только начали проклевываться крылышки. Темные, слегка сверкающие, а главное абсолютно фантомные практически для всех. Тогда Шерлок и не задумывался о том, что скажут люди, если увидят его крылья. «Не стоит позволять другим увидеть их», — говорил Майкрофт. Как будто он может это контролировать. «Не стоит их стесняться», — говорили родители, хотя за закрытыми дверями, которые будто бы защищали их от любопытного сына, мистер и миссис Холмс задавались вопросом, откуда взялись эти крылья. «Они великолепны», — говорил соседский мальчик, широко распахнув глаза цвета летнего неба. Он восхищенно касался маленьких перышек самыми кончиками пальцев, он постоянно повторял, какой Шерлок умный и замечательный, он играл с ним каждый день. Тогда они были счастливы. Жизнь причиняет боль. Шерлок понял это, когда ему было одиннадцать. В школе, куда родители по глупости отправили их с братом, никто не видел его крыльев. Но он был этому только рад. Глупые, заносчивые, не замечающие ничего дальше своего носа, они просто не смогли бы понять дара Шерлока. Мальчик убеждал себя, что ему никто не нужен. Друзья? Зачем? Они только тормозят, на них надо тратить время, которое можно использовать на эксперименты. Он практически убедил себя, что ему не одиноко. Вот только оставаясь с самим собой наедине в спальне, он раскрывал крылья и горько плакал. Почему же ты плачешь, Шерлок? Тебе ведь не нужны друзья. Жизнь разбивает сердце. Шерлок понял это, когда ему было девятнадцать. Поступив в университет, парень понял, что и тут люди не лучше. Студенты глупые до одури, и интересуют их только отвратительные сантименты. Освоив программу в несколько раз быстрее однокурсников, Холмс стал пропускать одно занятие за другим. Он скучал, скука доводила его до ручки, скука заводила его в самые опасные места. Скука же и свела его с Виктором Тревором. Тот показал ему новый мир, мир наркотического забытья. Шерлок думал, что вон она, свобода, от глупых друзей, от глупых условностей. Здесь есть только Виктор, он и шприц. Героин, амфетамин, кокаин. Яд захватил мозг парня, и он шагнул в пропасть. С непривычной для него легкостью он доверился Виктору. — Твою мать! Шерл, это что, крылья? — язык парня заплетался, дрожащая рука тянулась к чуду. Два крыла к этому времени выросли больше чем на метр, перья стали маслянисто черными и слегка блестели в полумраке наркопритона. — Ага, — Шерлок кивнул и, не рассчитав, чуть не завалился на бок — из-за наркотиков реакция была медленнее, чем обычно. — Интересно, — глаза Виктора опасно блеснули, когда он наконец коснулся перьев. — Интересно, сколько дадут за них? А, Шерл? И не дожидаясь ответа, он грубо дернул за перо. Снова. И снова. Тот вечер Шерлок практически не запомнил. Наркотики и боль сделали свое дело. Он отключился, а утром очнулся совершенно один на грязном заблеванном матраце. Болела спина, голова — все тело. Сердце… Оно просто стало кусочком льда. Смысл вообще кому-то доверять, если твое доверие комкают, словно ненужный лист бумаги, и выбрасывают прочь? Ему не нужна жизнь. Шерлок понял это, когда ему было двадцать три. Его существование слилось в череду одних и тех же событий. Жгут, спирт, шприц. Яд течет по венам, выжигая все одиночество, всю боль. Яд парализует все тело, весь разум. Убойный коктейль заставляет забыть его, что его мир — это свобода, сплетенная из страданий. Гениальный разум Шерлока Холмса отступает перед этим блаженным маревом. В двадцать пять Майкрофт принудительно отправляет его на лечение. После одной из передозировок, что чуть не угробила Шерлока, старший больше не намерен терпеть самоистязания брата. Два года тяжелейшего лечения стали сущим адом для обоих Холмсов. Брат часто приезжал в клинику, подолгу сидел рядом, когда чувствовал, что Шерлоку особенно плохо. Ужасная детоксикация скручивала все внутри него узлом, заставляя кататься по полу и всхлипывать. Тогда Шерлок не хотел жить. Зачем так страдать? Ради чего? В двадцать семь Майкрофт «сдал» неугомонного братца Лестрейду. Уже знакомый с ужасным характером Холмса, инспектор почти с радостью взял его обратно под крыло. Лучше пусть выводит из себя Андерсона и Донован, чем заявляется на места преступлений под кайфом. Переехав на Монтегю-стрит, консультирующий детектив занялся тем, что у него выходило так же хорошо, как и прожигать свою жизнь, — расследованием преступлений. Три года пролетели как один день. Преступления, никотиновые пластыри, эксперименты заполняли жизнь Шерлока. Он был почти что доволен. Вот только он никогда не позволял себе думать об одиночестве — ему было хорошо и так. Крылья помогали лучше любого напарника, защищая от ветра, дождя и шальных пуль. Так зачем ему вообще кто-то? Так он думал, пока в его жизнь, словно теплый ветер, не ворвался Джон Уотсон. Этот, невзрачный на первый взгляд, военный доктор окружил Холмса заботой, он терпел все эксперименты и резкие слова детектива, он всегда следовал за ним, готовый в любой момент прикрыть собой друга. И Шерлок сам не заметил, как стала таять ледяная корка на сердце, как он доверился бывшему военному. Даже не просто доверился, а впустил в свое сердце, чего не случалось давно, почти десять лет. Когда они возвращались с особо трудных дел, детектив крылом прикрывал уставшего Джона от ветра. Когда они ловили кэб, стоя под дождем, Холмс старался оградить друга от холодных капель. Даже когда Уотсону грозила опасность, Шерлок бросался вперед, чтобы защитить его. — Шерлок, ты понимаешь, что нельзя так поступать? — чертыхаясь, Джон аккуратно обрабатывал глубокий порез на плече своего гения. — Я же почти схватил его. Не стоит бросаться очертя голову на вооруженных преступников, если у самого ни черта. — Он мог ударить тебя, — буркнул Шерлок, зашипев, когда вата с антисептиком коснулась раны. — Не дергайся, а то больнее будет. В полной тишине Джон зашил порез и, заставив друга поесть, уселся в кресло напротив. — Почему ты никогда не рассказывал о них раньше? — Что? — холодея, переспросил детектив. — О чем ты говоришь? — Крылья, — совершенно спокойно уточнил Джон, делая глоток чая. — Мне все было интересно, когда ты о них скажешь. — Когда ты увидел их? — Холмс судорожно сжал подлокотники кресла, боясь даже взглянуть на друга. — После того, как застрелил того таксиста. Я сначала думал, мне показалось, но потом…. Как ты скрываешь их от остальных? Жизнь — интересная штука. Шерлок понял это, когда ему был тридцать один. Именно тогда Джон Уотсон увидел его крылья. Именно тогда Джон Уотсон поцеловал его.