Юный живописец

- Долго ещё, молодой человек? – спрашивал Бальдур. Ему было крайне неудобно выворачивать шею под таким углом. Художник отвечал, не выглядывая из-за мольберта: - Мне немного осталось… Он встал и примерился, выставив перед собою кисточку на вытянутой руке. Бальдур вздохнул. Он знал, что ему не понравится картина молодого человека. Бальдур на картине получился застывшим и сонным. Художник это понимал, и, с каким-то стыдом протягивая полотно мужчине, напомнил: - С вас двадцать пфеннигов. Сначала Бальдур сунул руку в карман, но потом почему-то передумал и томным голосом предложил: - Вы не будете против, если я расплачусь с вами несколько иным способом? Юноша поднял на него усталые глаза. Он ведь не был красив, нет… Правда, он строен, даже худ… Белая рубашка расстёгнута на груди. Молодой человек не был красив – но был притягателен. - Послушайте… - голос бульварного живописца звучал умоляюще и утомлённо, - Я ведь ничего не ел с утра. Да, сознаюсь, я выкурил почти две пачки сигарет… Бросать пора, мне даже на еду из-за них не хватает… Нет, я, конечно, открыт для новых идей! Ваше предложение было бы замечательно, будь я в лучшем состоянии. Но я был сегодня на митинге и работал на стройке десять часов! Бальдур положил руку на плечо молодого человека, погладил. Очень уж разошёлся этот отчаянный юноша, а Бальдур всего-то предлагал переспать с ним. - Вот вы такой красивый, ухоженный, у вас наверняка денег много, - укоризненно продолжал парень (Бальдур улыбнулся после этих его слов), - а почему столько народу в нашей стране страдает, не имея даже самого необходимого? Почему наша буржуазия… - Подождите, подождите, - мягко прервал его Бальдур. – Я просто предложил вам ночь любви вместо денег в качестве оплаты вашей превосходной картины. – Светловолосый красавец умело сочетал лесть с красивыми словами. Он говорил нежно и приглушённо; рука его тянулась к открытой шее парня. На бульваре не было уже почти никого. Этюдник и керосинка, зрелый красавец и худой голодный мальчишка. Чёрные кусты и жаркое летнее небо. - Вам всё равно не понравится. У меня раньше никого не было. Мне всего-то двадцать лет. – Художник пытался хоть что-то возразить. Но напротив, Бальдура это ещё сильнее завело. «Он так молод и неопытен…но горяч. Я определённо должен его уговорить». - Ну, поедем ко мне домой, а там и разберёмся. Ну давайте же, я ведь должен вам заплатить. – Бальдур переложил руку с шеи мальчишки на его бедро и несколько раз провёл. Молодой человек улыбнулся. Бальдур его ещё раз оглядел. Усики такие смешные, маленькие. Как будто просто забыл их сбрить. Но в остальном… Нельзя сказать, что он красив. Но что-то в нём есть. - Ну ладно! – наконец парень перестал ломаться. Он подхватил все свои картины, грязные обломанные кисточки и пошёл. Бальдур взял парня под локоть и чинно повёл. Со стороны они смотрелись как выхоленный белоснежный голубь, откормленный золотистым пшеном, и растрёпанный худой воробьишка. -Присаживайтесь, мой юный красавец! – Бальдур открыл дверь машины и указал на сиденье. Парень спросил: - Это за одну-то картину, и довольно посредственную, такое обращение? Мужчина кивнул. - Ну и, конечно, за ваши голубые глаза. – Он бесстыдно взял мальчика за подбородок и поцеловал. Мальчик испытал неожиданно глубокие ощущения. Он торопился отвечать на поцелуй, жадно засасывая нежные губы, но Бальдур отстранил его и ласково шепнул: - Потерпи, душа ты моя нецелованная… Дома у Бальдура парень попросил зажечь свет, но тот ограничился небольшой лампой. Бальдур усадил художника на колени и посмотрел на него снизу вверх. - Я так и не узнал ваше имя, - сказал мужчина. - Я Адольф. А ваше имя позвольте узнать?.. - Бальдур, – вальяжно произнёс мужчина. Он не хотел более ждать. Он притянул парня к себе за подтяжки, пощёлкал ими его по груди. Адольф позволил Бальдуру самому распоряжаться его телом. Он откинул голову назад и положил руки на плечи любовнику. Бальдур оставлял на обнажённых плечах парня влажные следы; он опускался всё ниже. И вот наступил черёд хлюпающих, но тем не менее прекрасных звуков и тихих стонов. Через несколько минут Адольф уже лежал под Бальдуром и громко восклицал: - Бальдур! О! Я хочу вас… Глубже! Сильнее! О! Он усердно трудился над телом художника. Не знавший раньше мужского тела Адольф выгибался, извивался, от избытка возбуждения растирал соски ладонями и просил Бальдура целовать его. Бальдур не слушал и не целовал. Он долбился резко в девственное отверстие. Кроме своих грубых фрикций, он не мог сосредоточиться больше ни на чём. Мужчина кончил нескоро. Он целовал мальчишку в шею и ухо. Не вынимая член из тёплой дырочки, Бальдур продолжил быстро и ритмично трахать юношу. Адольф не жалел о том, что поехал с этим мужчиной. Этот ухоженный, хорошо одетый господин средних лет оказался страстным и ненасытным любовником. Адольф рядом с ним наконец отдохнул; отдохнул не только телом, но и душой. Бальдур также не был разочарован обществом молодого человека. Особенно теперь, когда он смотрел на парня сверху вниз, уложив его голову к себе на колени, и внимательно слушал, как он говорит: - Вы же сами понимаете, что объективность в национальном вопросе недопустима. Я просто поражаюсь, когда вижу, как наши политические деятели говорят об этом. Моё мнение таково: чтобы немец был верен своему народу, нам нужно национальное правительство. Оно нам просто необходимо, в наших-то условиях… - Адольф опять начал горячиться. Бальдур мягко положил палец ему на губы и ответил: - Вы, Адольф, резонные вещи говорите, очень даже интересные… А главное, видно, что знаете вы много… Вы, значит, молодой любитель политики? - Можно и так сказать. Но вообще я… И не художник ведь, и не рабочий… - Молодой человек задумался. Его призвание казалось ему таким расплывчатым и неопределенным. Цель его была – сделать германский народ свободным и направить его на правильный путь. Но возможно ли это было? Художник объяснил это Бальдуру. Тот покивал головой и попросил что-нибудь ещё рассказать. И Адольф, не допуская и мысли, что ласкающий его блондин может быть шпиком, пустился в рассказ о своих политических взглядах и планах на будущее. И вот он уже не смирно лежал на коленях любовника, а расхаживал по комнате, не вспоминая о своей наготе, и красиво, уверенно, эмоционально говорил о судьбах своего отечества; о социал-демократах; об уровне жизни германского рабочего и вообще о тех вещах, которые наблюдал ежедневно и которые не могли не вызвать его восхищение или возмущение – словом, интерес. А по мере своей речи молодой человек так распалялся, что Бальдура в какой-то момент посетила серьёзная и неожиданная мысль. Как же далеко отстоит он в своей сытой, изобильной жизни от этого юноши… Двадцать лет, сказал ему Адольф. А каким был Бальдур в двадцать лет? Мужчина подумал, что внутренне этот мальчик в несколько раз старше многих его знакомых. Молодой человек был худ оттого, что не ел почти ничего. А где же он живет? В грязной ли ночлежке? В убогой съёмной комнатушке? Есть ли у него родственники? Есть ли, наконец, у этого мальчишки хоть что-нибудь, кроме высоких идеалов и самоотверженных целей (ведь счастья и процветания искал он не для себя – для всех немцев)? Нет – а ему и не надо. Ему ничего не нужно, кроме борьбы за свои идеалы. Бальдур будто очутился на время в мире венской бедноты, о которой рассказывал молодой человек. В упор не видящий тяжелого положения соотечественников Бальдур (вообще, конечно, видящий, но не желающий признавать) словно прозрел. Теперь этот мальчик был интересен ему не как любовник, а как собеседник. Уже ближе к утру уложивший молодого человека в свою мягкую чистую постель Бальдур достал его картину и ещё раз посмотрел. - «Картина нехороша», - решил он. – «Но не художником ему нужно быть, нет…» Он сунул в карман лежащих на полу брюк сумму в несколько раз больше, чем просил художник за свою картину. Бальдур лёг в постель и поцеловал мальчика. Тот заворочался. - Спи, душа моя, – успокоил его Бальдур. - Тебе предстоит долгая борьба.