Bellis Jasminoides

На горизонте догорало пожарище заката, и лепестки едва начавшей цвести сакуры, влекомые ветром со стороны моря, вспыхивали в алеющем блёклом отсвете и осыпались инкрустацией на остылую землю. Одасаку прищурился, провожая взглядом тающие за макушками деревьев солнечные лучи, и, поднявшись с веранды, отодвинул сёдзи. Медовый апрельский бриз тут же наполнил душную комнату. Раздвинув створки как можно шире, позволяя свежему солоноватому воздуху ворваться внутрь, Ода ступил наконец в дом: ночи в апреле были уже тёплыми, порою даже душными, угарными, а сюда, в непорочную пригородную глушь, где меж редких деревьев притулились несколько старых домишек, едва ли осмелится сунуться чужак. Впрочем, даже здесь — особенно здесь, недалеко от Эдо — невозможно было оставаться в блаженном неведении вечно: отгремевшее эхо войны сеяло по всей Японии сумятицу, и кто мог знать, к чему это приведёт в дальнейшем. Сакуноске устало выдохнул. Стоило дать себе слабину, как мысли, словно червоточины, разъедали разум; одно понимание, что всё наконец окончено, вызывало в груди благодатный трепет, однако Одасаку доселе ощущал и нечто иное — непонятную тревогу, странное настойчивое волнение, порою даже страх. Война оставляет неизгладимые следы в сознании, и даже ощущение полной безопасности в конце концов оказывается сиюминутным. Поэтому, когда Сакуноске на одной из улочек в Эдо вновь — кажется, спустя целую вечность — встречает Дазая, раненого и истощённого очередной бессмысленной стычкой, приходит лишь одно явственное осознание: волнение это было не напрасным. Несколько бессонных ночей в лихорадочной агонии. Пришлось приложить все силы, чтобы Дазаю хоть немного стало легче, пусть Одасаку и без того знал, что этот парень — живучий малый: сколько раз они сражались плечом к плечу, сколько раз прикрывали спины друг друга и бросались напролом или в самое пекло. А сейчас, дурень, так и лезет на рожон, словно старается искупить грехи свои скорой смертью. Лишь бы в бою, как истинный воин… или как человек, не могущий вынести груза вины. За ширмой-перегородкой закопошились, завозились, вероятно, пытаясь выпутаться из одеяла, и Ода застыл перед фусума, не решаясь сделать ещё шаг. Это было странно: в который раз он робел перед этим парнишкой, ещё совсем юнцом — не потому что страшился, но потому что взгляд Дазая, некогда вечно улыбчивого и бойкого Дазая, сейчас был каким-то уставшим, потерянным. Потухшим. И когда Одасаку думал о причинах этих перемен, в памяти вновь всплывали недавние события: война, она забирает многое и зачастую — самое ценное. За ширмой вновь послышались робкие шорохи, и Одасаку, собравшись наконец с мыслями, отодвинул фусума. Взгляд его сразу же наткнулся на скомканное в чужих ногах одеяло, а Дазай, встрёпанный, заспанный, лишь сконфуженно улыбнулся в ответ, пытаясь приподняться на локтях, вот только открывшаяся рана — повязка вновь пропиталась кровью — не позволяла этого сделать. — Как ты? — спросил тихо Одасаку, опускаясь на колени перед футоном. Ещё вчера Дазай был слаб и бледен, дыхание его часто прерывалась, то и дело открывалась рана: повязку приходилось менять регулярно, каждые несколько часов, и бессонные ночи откровенно вымотали Сакуноске: ещё ни разу в жизни ему не приходилось о ком-то столь долго заботиться и дежурить у постели, почти в буквальном смысле стараясь вытащить с того света. Но сейчас Дазай выглядел много лучше, чем вчера, и уж тем более лучше, чем когда Одасаку его, едва живого, тащил до дома. Слабый, едва заметный румянец уже тронул тонкие скулы, но лицо оставалось покрыто испариной. Дазай позволил приобнять себя за плечи и помочь сесть. Возможно, открытая рана болела, но ни один мускул так и не дрогнул на измученном юношеском лице. — Как видишь: живой. — Голос Дазая звучал глухо и едва ли слышнее шелеста листьев, доносившегося с улицы, поэтому Оде пришлось обратиться во слух, чтобы расслышать срывающееся бормотание. — Думаю, за неделю раны затянутся. — Дрогнувшей рукой он ощупал пропитавшиеся кровью бинты и цыкнул: всё-таки рана была действительно глубокой, так что Одасаку пришлось очень постараться, чтобы Дазай не умер от кровопотери или, того хуже, заражения. Впрочем, редкими моментами Оде казалось, что со смертью у этого парня особая договорённость, ведь сколько бы он ни получал ранений, сколько бы ни стоял на грани вечного забытья, ему словно не было позволено умереть — оставалось только догадываться, правда ли Дазая оберегают силы свыше или это всё признаки необыкновенной живучести. Вот только спасёт ли это его, если он продолжит искать встречи со смертью?.. — Тогда эту неделю живи у меня. — Сакуноске обвёл взглядом стены, словно говоря: чувствуй себя как дома, но Дазай и так чувствовал себя здесь на своём месте: в конце концов, до войны он почти всю юность провёл в этом доме, посему, вероятно, был бы рад и сейчас оставаться здесь, но что-то в его глазах настораживало, и Одасаку склонился к плечу друга, ненавязчиво касаясь его ладонью. — Всё хорошо? На бледных тонких губах Дазая дрогнула улыбка. Одасаку знал эту улыбку, знал лучше, чем просто хорошо: вот сейчас Дазай тряхнёт головой, будто пытаясь скинуть с себя оцепенение, сожмёт дрожащие пальцы в замок… — Да. Да, всё отлично. …и скажет, что всё отлично; вот только глаза его — зеркало: Одасаку явственно и остро не только ощущает, но видит его терзания — слишком явные, слишком глубокие, а оттого — особенно заметные, даже если не приглядываться. Дазай, он оголённый нерв, и эмоции, пусть запрятанные в закрома разума или души, наполняют его до краёв — душат, утягивают, погребают под собой: груз его вины, его ненависти к себе так силён, что никто не будет способен его спасти, какой бы необыкновенной живучестью Дазай ни обладал — потому что он сам тащит себя ко дну. — Ты ничего не мог сделать, — осторожно говорит Ода, ведь это правда, непреложная истина; Дазай сколь угодно может корить себя, но то было не его решение, и не его вина, что произошло всё именно так. — Я знаю! Знаю… просто… — Чужие плечи дрожат, и дрожит чужой голос, но Сакуноске знает: Дазай никогда не позволит себе слёз. Не при нём. — Знаешь, — он опускает взгляд на сцепленные пальцы и горько усмехается, — я винил его в случившемся, но… ведь именно я виноват в том, что произошло. Если бы я успел его остановить… Терзаемый призраками прошлого, одним-единственным неверным решением и самоистязающий себя, сколько он ещё будет возвращаться к тому, что уже никогда не изменить? — Дазай, — зовёт Ода: голос его полон укора, — ты не должен винить себя. И тем более ты не должен винить его. Ацуши… — Сакуноске судорожно выдыхает: сколько с тех самых пор он не произносил это имя вслух? — Он не думал о себе. Никогда. Старался защитить всех и вся… но разве ты за это его ненавидел? Им не нужно ответов на этот вопрос — и без того прекрасно их знают, но Дазай всё же опускает взгляд и поджимает губы: смотреть вот так, иначе, с другой стороны всегда сложно — Ода понимает, просто Дазай должен пройти через это сам — перестать винить себя и понять наконец, что не он вершил чужую судьбу. — Ты же знаешь, что нет. — Голос Дазая подрагивает, но не от боли — от переполняющей сердце затаённой теплоты. — Я никогда… я его… Чёрт. — Он закрывает лицо руками и утыкается носом в колени. Его заметно и ощутимо трясёт. — Он тебя уважал. Как наставника. Как друга. — Одасаку двигается ещё ближе, плечом к плечу, и осторожно касается взмыленного виска Дазая костяшками пальцев. — Тебе этого было мало? Дазай всхлипывает — Ода честно не понимает, был ли это всхлип или надрывный смешок, — и поднимает на Сакуноске отсутствующий взгляд, словно собираясь ещё что-то сказать, но из-за фусума слышится осторожный шорох — на рисовой бумаге возникает тонкая тень, и через секунду в комнату заглядывает тощий растрёпанный юноша, в котором Ода тут же признаёт мальчишку, живущего в доме неподалёку, Рюноске Акутагаву — Одасаку после смерти их родителей присматривал за этим юнцом и его маленькой сестрёнкой Гин. — Дазай-сан… — Рюноске топчется на месте, так и не решаясь приблизиться: в этом доме мальчишка всегда себя вёл крайне сдержанно, порой робко или даже пугливо, но сейчас, верно, его смущало присутствие гостя, и лишь когда он переключил внимание на него, Сакуноске, его лицо едва заметно дрогнуло — расслабилось. — Одасаку-сан. — Что-то случилось, Рюноске? — Мальчишка не так уж часто сюда приходил — обычно по мелким просьбам или с поручениями из города, поэтому когда Акутагава достаёт из-за пазухи конверт, Сакуноске не удивляется. — Письмо. Сегодня пришло. От Накахары-сана. Накахара… Скорее по привычке Одасаку кидает косой взгляд на Дазая, однако и без того было весьма ощутимо, что тот не рад слышать о своём бывшем товарище, и если бы то была обычная нелюбовь — но вражда эта, даже ненависть, лежала куда глубже, а единственный человек, который хоть как-то мог сгладить углы в этих отношениях, был уже… — Это всё? — А… — Рюноске вздрагивает, явно не ожидавший, что к нему обратятся, и поспешно кивает: — Д-да. Извините за беспокойство. — Он вновь коротко кланяется и торопливо покидает дом — Одасаку слышит лишь, как едва заметно за ним зашуршали закрываемые сёдзи. — После твоего появления он стал часто сюда заходить, — невзначай замечает Сакуноске, но ответом ему служит тихий шелестящий смех Дазая. — Если ты думаешь, что это ко мне, то ошибаешься. Видел, как он на тебя смотрит? — как бы между прочим говорит Дазай, и в голосе его, таком елейном и насмешливом, чудится странная мягкость, даже игривость. — На что ты намекаешь? Дазай улыбается ещё шире — и в глазах его теперь играют смешливые блики. — Да так. Ни на что.

***

Ласковый ночной ветер полнился медовым цветом, пьянил терпкой сладостью — то уже вовсю цвела сакура, и лепестки её устилали землю, дорожки и веранду, на мгновение словно погружая весь мир в дурманящий запахами кокон. Стараясь не разбудить задремавшего Дазая, Сакуноске осторожно прикрыл за собой сёдзи и вышел на улицу: в домике отчего-то было душно, однако не это мучило Оду — странное снедающее чувство одолело его ещё с вечера, отчего Одасаку было думал, что это снова Дазай что-то не то добавил в рыбу — тот был падок на эксперименты с едой; вот только чувство это было иным, и не была в нём виновата никакая рыба. Ночной воздух бодрил, протрезвлял мутный после сна разум. Одасаку вздохнул полной грудью — и тут же осёкся, заметив возле вишни тонкий силуэт. Лишь секунда потребовалась, чтобы узнать в навязчивом видении соседского юношу. — Рюноске? Силуэт вздрогнул, словно подёрнулся рябью — мальчишка обернулся на голос. — Одасаку-сан… — робко произнёс он и, спохватившись, коротко поклонился. Одасаку добродушно улыбнулся: мальчишка всегда был учтив и вежлив, кто бы перед ним ни был и в какой ситуации он ни оказался — такие манеры заслуживали отдельного уважения у него, Сакуноске, обычного отставного самурая. — Доброй ночи. — Что-то случилось? — Одасаку, замешкавшись, поспешил спуститься с веранды и мерным шагом приблизился к Рюноске. — Почему не спишь? На мгновение показалось, что на лице Акутагавы отразился испуг: скулы его дрогнули, глаза — бездонные омуты тьмы — блеснули лунным призрачным отсветом, однако, быть может, и то был обман зрения: полная луна-насмешница сегодня сияла по-особенному иначе. Но через это мгновение мальчишка качнул головой — и странный морок тут же исчез. — Кашель, — наконец ответил Рюноске, хотя Сакуноске и почудилось, что в словах его была утайка. — Уснуть не могу. Одасаку нахмурился. О болезни Рюноске он знал, но никогда доселе тот не жаловался на бессонницу. — Ты мог прийти ко мне за лекарством, — отозвался Ода. Мальчишка в ответ лишь дёрнул плечом и вновь мотнул головой: — Не хотел беспокоить. Дазай-сан сейчас не в лучшей форме, и вы… — он потупил взгляд, словно стыдился дальнейших слов, — ухаживаете за ним. И я… Оборвав себя на полуслове, Рюноске замер вдруг — замер напряжённо и испуганно, широко распахнутыми глазами глядя прямо перед собой, словно вспомнил что-то ужасающее или болезненное — порой он мог взаправду так застывать, погруженный в свои мрачные неприступные думы, и Одасаку было потянулся к нему, чтобы вывести из этого забытия, но столь же неожиданно Акутагава накрыл рот дрожащей ладонью и сгорбился, ссутулился… С его губ сорвались цветы. Белые, похожие на стаи мотыльков — Сакуноске поймал один из них в ладонь, рассматривая на серебрящемся лунном свету. Жасмин. Трепещущие на ветру цветы жасмина, нежные и благоухающие, они вырывались из горла Рюноске один за другим, прилипая к рукавам кимоно, к своим и чужим пальцам, оседали на землю, кружились в лёгком насмешливом бризе… — Рюноске… — Тонкие мальчишеские плечи дрожали под ладонями, и Сакуноске встряхнул парня, стараясь вывести из оцепенения. — Рюноске! — Болен. Рюноске болен, но мучает его не кашель, не бессонница и не тяжёлые думы о прошлом, а цветущий жасмин в груди. — Я… — голос мальчишки срывался, но Рюноске льнул ближе и цеплялся за юкату, словно это могло бы его спасти, — это ханахаки. Я болен ханахаки. Ода сипло выдохнул. Так это всё же… оно? — Рюноске. — Одасаку-сан… — Мальчишка всхлипнул, сотрясся всем телом и обнял, цепляясь дрожащими ослабшими пальцами за плечи, за шею, как можно сильнее сжимая ткань на спине. — Простите. Простите, Одасаку-сан. Я люблю вас. Люблю. Простите… простите. Сакуноске ничего не оставалось, кроме как крепче прижать мальчишку к себе.

***

За минувшие несколько дней сакура отцвела, и Дазай, оправившийся и уже могущий вполне твёрдо стоять на ногах, постоянно сокрушался, что ни тогда, в Йокогаме, когда ещё был совсем мальчишкой и деревенские ребята дразнили его Икита, ни до войны, когда он в конце концов перебрался ближе к Киото, ни после войны, когда все сложившиеся воедино обстоятельства оставили его здесь, в Эдо, он так и не был на ханами — а ведь когда-то, давно, они втроём — вместе с Анго — так хотели полюбоваться цветением сакуры, ловить бледные лепестки с трепещущей глади воды и вдыхать до головокружения пьянящий дурманный воздух. Досада Дазая была вполне справедливой, вот только едва ли Сакуноске мог ему теперь, после случившегося, обещать когда-нибудь вновь полюбоваться цветением. — Ты с ним говорил? — Голос друга выводит Одасаку из скверных дум, но он даже не поворачивает головы — сейчас, когда чувства бурлили, когда он не знал, как ему быть, больше всего на свете не хотелось видеть и слышать Дазая. Вот же странный человек: будет ведь читать мораль, будет уповать на благоразумие и повторять это своё вечное «Эй, Одасаку, ты ведь Одасаку», но сейчас Сакуноске не знал, что делать дальше. Как мальчишка, ей-богу: столкнувшийся с чужой любовью и оттого совершенно потерянный. Но Дазай смотрел, Дазай прожигал его спину взглядом, Дазай ждал ответа… — Я боюсь, — выдыхает наконец Одасаку — и умолкает, не решаясь сказать что-либо ещё. — Это естественно, — пожимает плечами Дазай, но тут же одёргивает себя и в изумлении распахивает глаза: — Погоди, что? — Я боюсь, Дазай, — не стесняется повторить Сакуноске: всё же не так часто он признаётся в слабостях не только себе, но другим. — Рюноске, он ведь ещё совсем ребёнок, ему только семнадцать. — Хочешь сказать, что ты стар для него? — В его словах слышна безобидная ирония: он искренне старается поддержать его, Сакуноске. — Я понимаю, что ты боишься испортить ему жизнь, но, Одасаку, ты испортишь её, если ничего не ответишь. Цветы растут слишком быстро, знаешь ли… — Устремив взор на отцветшую уже сакуру, он будто старается избежать упоминаний о прошлом, но Сакуноске знает: Дазай не может держать это в себе, а теперь, когда пришло время, когда его больше никто не осудит и не заставит раз за разом возвращаться в закрома своих воспоминаний, он может наконец сбросить бремя со своей души; поэтому, когда Дазай начинает говорить, в голосе его нет надрыва, но чувствуется успокоение и желанное освобождение от груза прошлого: — Я искренне верил, что в этом нет ничего плохого. И, знаешь, когда эти цветы расцвели, мне показалось, что я… начал жить. Не говорил Ацуши об этом, конечно. Но потом… — Он замолкает, опустошённый высказанной правдой, и криво улыбается. Правда, она всегда неприятная — особенно правда вымученная или долго бережно хранимая в сердце: произносить её — как отдирать от своей плоти куски мяса. Нет ничего болезненнее. — Случилось то, что случилось, Дазай, — говорит Ода; помешкавшись, добавляет: — Какие это были цветы? Дазай замирает, улыбается едва заметно, но тепло — и выдыхает: — Пионы. Одасаку не может сдержать улыбки. Светлый мальчик, добрый мальчик. Храбрый. И цветы его символизируют мужество. Как же… — …это на него похоже. — Я думал так же… — Дазай умолкает, явно ушедший в свои воспоминания, но когда он поворачивается, в глазах его искрит решимость — точно такую же решимость Сакуноске видел в его взгляде и во время битв, когда звон клинков и ощущение приближающейся смерти не оставляли ничего иного, кроме как биться до конца; и сейчас Дазай словно вновь готов броситься в бой, не намеренный отступать, что бы ни произошло. И потому слова, что он произносит, звучат не как совет, но как приговор: — Одасаку. Поговори с Акутагавой. Не повторяй моих ошибок.

***

Сомнения всё ещё одолевали Сакуноске, когда он, подгоняемый в спину наставлениями Дазая, всё же заявился на порог дома Рюноске — и застыл на веранде, не зная как быть. Однако едва ли Одасаку позволили опомниться: когда он собрался было повернуть назад, сёдзи неслышно скользнули в сторону, и в проёме показался Акутагава, как никогда хрупкий и иссохший. В груди Сакуноске всё нервно замерло: юнец, совсем мальчишка, он был измучен, истощён, а глаза его, некогда блестящие, в которых, казалось, замирало время — до того они были притягательны и глубоки — сейчас не выражали ровным счётом ничего; а стоит Рюноске поднять голову, Одасаку уже видит: мальчику осталось совсем недолго. — Здравствуй, Рюноске, — ровно говорит Сакуноске, хотя самому кажется, что голос вот-вот подведёт — так сильно было душевное волнение. — Позволишь? На миг почудилось, что в глазах Рюноске что-то промелькнуло — мимолётное, эфемерное; впрочем, быть может, то отразились закатные блики, ибо вот он, Акутагава — смотрит пристально и равнодушно, словно отчаянно старается запрятать как можно дальше и свои цветы, и свои чувства, потому что вот-вот они могут вырваться — и так трепетно хранимое доверие рухнет окончательно. Одасаку этого не хочет. Рюноске, верно, тоже, но всё же как радушный хозяин распахивает сёдзи шире и взмахивает рукавом кимоно, молча веля следовать за собой. Мешкать боле нельзя, думает Сакуноске, потому что вот она, грань: переступишь неё — и лишь тогда узришь конец. Будет ли он хорошим, будет ли он плохим — только им решать, только Одасаку всё же надеется, что конец этот не будет однозначным и окончательным. Рюноске проводит его вглубь домика, за расписную широкую фусума: за ней уже стоят низкий столик с медным чайником — вероятно, здесь ещё недавно была Гин, но поспешно ушла, стоило ему, Оде, оказаться на пороге их дома. Быть может, было бы лучше, останься она здесь. Сакуноске чувствовал, как пересыхает в горле и дрожат руки — у него, бывалого воина, трепетало нутро в ожидании неизбежного, и вряд ли Рюноске, хлопочущий над медным чайничком, мог помыслить о том, что сейчас у его незваного гостя на душе. — Рюноске. — Мальчишка так и застывает, даже не выпустив из напряжённых пальцев медный чайничек. Но есть ли повод корить его за смущение, за суетливость — ведь даже он, Сакуноске, едва ли может сдерживать дрожь в голосе. — Я хочу поговорить. Присядь. Его скованность сменяется обречённой покорностью: Рюноске, оправив подол кимоно, послушно опускается на колени в полной готовности выслушать незваного гостя, только в глазах его — вот оно, Ода замечает — читается надежда, едва-едва теплеющая, робкая, а потому хватит лишь одного неверного слова, чтобы её погасить. — Мне… — Сакуноске запинается и выдыхает: всё-таки не так уж легко раскрывать свои чувства, как говорил об этом Дазай. — Мне сложно говорить, если честно. И я не хочу, чтобы ты понял меня неправильно... — Он замолкает, вглядываясь в глаза мальчишки, но видит в них лишь непроглядную тьму. — Рюноске. Ты должен понимать, что я не лучший человек для твоей… любви. Кажется, мальчишка багровеет от таких слов, но голос его не дрожит, когда он произносит веское: — Любовь не выбирают, Одасаку-сан. Сакуноске кривит губы. Это хождение по острым камням: неверный шаг — и внизу уже ждут приветливые объятия бездны, однако Рюноске… такой уверенный в своих словах, цепляющийся за свою правду — неужели он так отчаянно хочет этой любви, что позволяет разрушать своё тело, свои лёгкие цветам? Одасаку не понимает. Не хочет понимать — и слова, безжалостные и колкие, срываются быстрее, чем он успевает осмыслить их. — Что ты знаешь о ней? Ты ещё мальчишка, у тебя вся жизнь впереди… — Разве цветы не являются лучшим доказательством?! — Усталые и обречённые, слова эти действуют на Рюноске иначе: он вспыхивает, переполненный яростью, переполненный всеми чувствами сразу, отчего с его губ начинают срываться цветы. Его острые плечи дрожат, и сам он весь, маленький и хрупкий, дрожит, едва могущий выдержать напора этих эмоций. Голос Рюноске, когда он вновь начинает говорить, едва не срывается на хрип. — Если вы хотите мне отказать, скажите это сразу и уходите. Я не хочу жалости. Не хочу недомолвок. — Щёки его пылают, и глаза — всё такие же тёмные и глубокие — блестят от бессильных слёз. — Одасаку-сан, развейте мои сомнения. Я не хочу мучиться. Но жить без вас — тоже не хочу. Так что мне делать? Знал бы и Сакуноске ответ на этот вопрос, но сейчас он позволяет лишь протянуть к мальчишке руки, чтобы обнять — осторожно, лишь бы не сломать ненароком, — и утянуть к себе на колени, прижать к груди, как можно ближе к трепещущему сердцу. — Я не лучший человек для любви, Рюноске, — не говорит — шепчет Ода, чуть касаясь горячими губами чужого влажного виска. — И ты должен понимать, что люди будут судить нас. И я не смогу вечно быть с тобой рядом, чтобы защитить. Не хочу портить тебе жизнь. У тебя впереди — будущее… — Он запинается — и облегчённо выдыхает: — Но, чтобы это будущее было, я должен тебя принять. Мальчишка дёргает плечами и выплёвывает вместе с цветами ядовитое: — Не смейте жалеть меня, — но в ответ Одасаку лишь хрипло смеётся, прижимает его ближе, теснее, обхватывая тонкую спину горячими ладонями и чувствует, как эмоции, неистовые и беснующиеся, вырываются из чужого горла хриплым воем, а горячие слёзы пропитывают ткань на плече. — Я не жалею. Рюноске… Рюноске. Я попытаюсь… Нет. Я обязательно приму тебя. — Он целует его в макушку, целует в висок и в смеженные влажные веки, чувствуя, как внутри всё замирает в сладостном спокойствии. Потому что теперь можно. Потому что теперь — так правильно.