Warm

      Сколько времени прошло с того момента, как Вейлон в ужасе уезжал из Маунт-Мэссив, дико и безумно смеясь от всего пережитого им, как в зеркале заднего вида было видно больницу, которую окутывал чёрный, еле заметный дым, с того момента, как он, Парк, окровавленный и раненый, приехал в город и сразу же добрался до отделения полиции, а затем, некоторое время спустя, свалился в обморок от усталости? С того момента, как он вскочил посреди ночи от очередного кошмара, когда рядом с ним уже не было Лизы, а потом раздался стук в дверь, когда Вейлон открыл дверь и увидел перед собой того, кого сам же послал на верную погибель?       Парку казалось, что всё это было только вчера, несмотря на то, что прошло полтора года, но события, произошедшие с ним в лечебнице, никак не желали стираться из памяти, появлялись в его кошмарах, где непосредственно присутствовал Вальридер, разрывающий кого-нибудь на куски, безумный жених в поисках «идеальной невесты», куча изуродованных до неузнаваемости пациентов, каннибал…       Теперь, вскакивая на постели от очередного кошмара, Вейлон вглядывался в темноту, глубоко и часто дышал, а рядом лежало смертоносное создание, которое поселилось в теле вздорного и капризного мальчишки.       Майлз пришёл к Парку совершенно потерянный, отстранённый и молчаливый, боящийся навредить кому-либо. Журналист говорил, что после всего, что случилось, ему было сложно вернуться к прежнему образу жизни, и, чтобы не сойти с ума окончательно и попытаться не убивать кого попало, было необходимо подобие общения с тем, кто понимал его как никто другой.       Парк не возражал — после того, как для него официально перестали существовать семья и друзья, весь прежний круг общения считал его погибшим, сидеть в четырёх стенах и вспоминать о прошлых кошмарах было выше его сил.       Правда, главное напоминание о том дне, когда вся жизнь программиста перевернулась с ног на голову, всё ещё присутствовало, и оно смотрело на него из прошлого немного насмешливым отстранённым взглядом голубых глаз.       Майлз был импульсивен — наверное, так казалось Вейлону, который во время работы совершенно отвык от людей, настроение которых переступало черту «холодное безразличие». Апшер не был безразличным, пусть и казался каким-то слишком задумчивым, иногда даже неживым.       Наверное, дело было в Вальридере, которого журналист постепенно обучался контролировать. Чёрное облако наноботов, которым Майлз управлял, иногда было полезно в каких-то бытовых делах. Парк иногда смотрел на то, как Апшер заставлял Вальридера двигать, например, диван и тихо усмехался. Наверняка учёные, создавшие его, не могли подумать о том, что их оружие будет использовано таким образом. Сам Майлз иногда шутил, что в скором времени Вальридера можно будет называть полноценным домашним питомцем, смеялся, а Вейлон наблюдал за ним с улыбкой на губах и понимал, что журналист не так уж и безнадёжен, как думал до этого.       И… может быть, дело было в таком ограниченном круге общения, но Вейлон постоянно ловил себя на мысли, что ему нравится Майлз. Не в том смысле, что он в общем-то неплохой парень. В другом.       Мужчина даже понятия не имел, когда это произошло. Просто однажды почувствовал что-то, что до сих пор не отпускало его, заставляло нервничать в присутствии Майлза, залипать взглядом на его лице, теле, руках, на его жестах. Понимать, что немного вляпался, сам того не ожидая.       Образ Лизы, его любимой Лизы, постепенно перестал приходить к нему во снах. Вместо бывшей жены его стал посещать тот, что спал на второй половине кровати. Сны были разными — от кошмаров (которые снились чаще всего) до совсем уж радужных и глупых, неспособных, казалось бы, присниться взрослому мужчине. Парк старался не думать об этом, старался держаться за воспоминания о жене, которую любил больше жизни… А потом просто отпустил.       По Майлзу было сложно сказать — чувствовал он что-то по отношению к Парку или нет. Журналист вёл себя как обычно, иногда уходя в себя. Апшер говорил, что он ходячий труп, который в любой момент может убить человека, но Вейлон где-то в глубине души знал, что Майлз не такой. Не труп, не монстр, неспособный контролировать тягу к убийству.       Случайно дотрагиваясь до руки без пальца, Парк чувствовал это — тепло, настоящее, живое, человеческое. Это вселяло надежду, давало ему необъяснимую радость. Только Майлз не понимал, почему Парк ходил с довольной миной, и всё больше хмурился.       Журналиста не стоило бояться так сильно. Если бы Апшер хотел убивать людей, он бы уже давно сделал бы это. Может быть, Вейлон просто оправдывал его. И эта его тупая и совершенно неуместная в их ситуации влюблённость являлась всего лишь привычкой. Или же Майлз был всего лишь заменой Лизе.       Вейлон понятия не имел, какой из этих вариантов верен — сам запутался немного, честно говоря.       — У меня что-то с лицом?       Усталый голос разрезал тишину. А Вейлону показалось, что он уснул — настолько нереальным казалось лицо Апшера напротив его собственного. Голубые глаза как две льдинки. Но… может быть, мужчине только показалось? Может быть, там есть что-то ещё?       — Нет, — чуть заторможено ответил, не в силах отвести взгляда. Майлз нахмурился. — Прости. Не могу уснуть.       — И поэтому решил немного попялиться на меня.       Вейлон улыбнулся краешками губ. Иногда Майлз был слишком недовольным и колючим, и это всегда вызывало улыбку у Парка. Ну, не всегда — первое время мужчина чувствовал только раздражение.       — Ничего интересного в комнате больше нет, — преспокойно ответил он, стараясь скрыть эту лезущий наружу тихий глупый смех. Отчего хотелось смеяться? Кто знает… Быть может, он сошёл с ума или всему виной немного позабытое щекочущее чувство в груди?       — Иди к чёрту, Парк.       Этот безобидный посыл, сказанный недовольным голосом, заставил Вейлона улыбнуться совершенно по-идиотски и сделать что-то совсем непривычное. Непривычное хотя бы потому, что он, чёрт возьми, никогда не вытворял такого с мужчиной.       Жест был лёгким, безобидным, но почему-то Вейлону казалось, что когда он слегка дотронулся до тёмных волос, влажных после недавнего душа, потом слегка погладил чужую скулу и столкнулся с ошарашенным взглядом, внутри что-то медленно разорвалось на части, доставляя ему невообразимое удовлетворение. Никогда боль не была такой приятной, как сейчас.       «Даже если он оттолкнёт, врежет или вообще убьёт, плевать. Я хотя бы пытался».       Губы сухи и плотно сжаты, скулы ярко выражены, а бледность лица болезненна. Майлз, кажется, не понимал, что происходит. Парк и сам этого не знал. Он лишь старался ловить момент, пока была возможность. Старался не податься вперёд, хотя бы потому, что жизнь дорога. Старался не спугнуть охреневшего Апшера.       — Что ты делаешь? — голос оборвался на последнем слоге.       — Мне кажется, это очевидно.       — Ты же понимаешь, что я могу разнести тебя на куски одним лишь щелчком пальцев?       — Можешь. Но хочешь ли?       Майлз замялся едва ли не впервые в жизни. Он не знал, что сказать. Вокруг него даже наноботы не летали, как ни странно. А Вейлон тем временем понял, что слетает с катушек. Его рука будто по мановению волшебной палочки, переметнулась к шее журналиста и начала спускаться ниже.       Остановилась на груди. Под ладонью гулко и быстро билось сердце, которое его хозяин так долго считал мёртвым. Парк через футболку чувствовал исходящее от Майзла тепло. Или ему казалось, что он его чувствует.       Пальцы журналиста отчаянно вцепились ему в запястье. Быть может, Вейлон бы и закричал от боли, приложи парень хоть какие-то усилия в прикосновение. Сейчас оно казалось нормальным, обычным. Не сильным и не слабым. Дыхание участилось, но в глазах была видна растерянность и полнейшее непонимание происходящего. Парк же старался даже не дышать.       Они смотрели друг другу в глаза, наверное, целую вечность. Вейлон вглядывался в голубые радужки и чёрные зрачки, видел во взгляде те эмоции, которые ожидал увидеть. Майлз начинал понимать, и понимание это так ярко отражалось на его лице, что Парк мог прочитать каждую его мысль по одному лишь выражению.       — Я же… мёртв, — сказал совсем шёпотом, ещё не до конца понимая, что это не так. По крайней мере, Вейлону хотелось в это верить.       — Дышишь, ходишь, общаешься, сердце бьётся, тёплый, — перечисляя, мужчина и сам не заметил, как приблизился к лицу Апшера. Тот смотрел на него отрешённо. — Живой.       Осторожно приблизился, надеясь, что угроза про разнос на куски не осуществится, легонько коснулся чужих губ своими. Что-то в этот момент говорило ему, что он сошёл с ума окончательно и пора бы уже прощаться с жизнью. Отодвигаясь, Вейлон провёл по своим губам кончиком языка.       Наверное, глаза Майлза готовы были выпрыгнуть из орбит. Так на Парка не таращился ещё никто. А под ладонью сердцебиение участилось, и почему-то Вейлон не удивился.       — Вот видишь. Не труп, — проговорил он лениво, щёлкая в край охреневшего журналиста по носу. Тот убрал его руку с груди и заменил её своей — и удивления в его глазах стало в разы больше. Думал, показалось?       — Быть не может, — выдохнул он. Парк пожал плечами.       В ту ночь им так и не удалось заснуть.