Спектакль

Каждый день Роуз снится один и тот же сон, холодный и сковывающий, словно так задумано кем-то. От которого она не может проснуться и вскочить с кровати как ошпаренная, чтобы прогнать остатки кошмара. Но можно ли назвать это кошмаром? Определёно. Просторная зала с огромными панорамными окнами, абсолютно вся изо льда и снега, пугающе пустая, без гостей в причудливых нарядах и масках, чей гомон и странный смех перекрывали бы музыку и стук каблуков. Эми кружится в незамысловатом танце вместе с партнёром в полном холоде под голубовато-фиолетовый кристаллический свет. На лице незнакомца застыло слишком довольное выражение лица. Белый фрак снизу был запятнан кровью, равно как и белоснежно-белые ботинки, которые были чище всего, что было в помещении. Эми каждый раз удивлялась этому: её партнёр всегда был в одном и том же, в сопровождении сначала тишины, а затем нарастающей торжественной музыки. Оркестр играл из ниоткуда, словно групповая галлюцинация нагнетала и нагоняла, но, кажется, на это обращала внимание только сама девушка. По мере продолжения танца Эми чувствовала себя крайне неуютно, в груди настолько сильно кололо, что эту боль не заглушало ничто, но ежиха продолжала танцевать. Хотя бы из-за настойчивой хватки партнёра. Он держал её настолько крепко, что создавалось ощущение того, что он руководит не только своими движениями, но и её телом, её грацией и эмоциями. Когда ноги стирались в кровь и мозоли, а каждое движение приносило такую боль, словно тысяча плетей одновременно хлестала по каждой клеточке тела, ежиха начинала рыдать. Кровавыми слезами, которые пачкали нежное розовое платье, окаймляя его и пробегаясь по каждой строчке, каждому сантиметру мягкой бахромы. Из-под маски партнёра начинал доноситься смех. И чем дольше шёл танец, тем ярче и злораднее он становился. Слёзы промерзали настолько, что на щеках оставались холодные ручейки, обрамленные в тонкий лёд, который покрывался новым алым слоем, стоило сделать хоть движение. Девушка запрокидывала голову назад, лишь бы отстраниться и прекратить эту ужасную пытку, но чем усерднее она это делала, тем крепче её сковывали лёд, отчаяние и страх. Руки незнакомца на талии были ещё холоднее, словно цепи, жгли не хуже жидкого азота. Эми отчётливо помнила этот момент. Она каждый раз закрывала глаза ровно на секунду. И ровно через секунду зал заполнялся теми самыми гостями с вычурными платьями и пиджаками; больше похоже на цирк уродов. Голову в смехе на этот раз запрокидывал её партнёр, не переставая смеяться и высасывать своим смехом все жизненные силы девушки. А девушка гасла у него в руках, увядала как роза, замороженная и умирающая от холода. В один момент гости срывали маски. И под ними оказывались все, кого Роуз только знала. Они громко хохотали над девушкой, над её нелепым видом, над её заплетающимися ногами и окоченевшими пальцами, впивающимися в плечи ежа. Когда все фарфоровые маски были сорваны и разбиты о пол, свою занавесу тайны самым последним, как полагается хозяину бала, снимал и её партнёр. Ежиха без сил старалась отринуться и убежать прочь, только заувидев сковывающие зелёные глаза. Мефилес даже не прикладывал усилий, чтобы Роуз оставалась там, где ей положено, он знал, что она не убежит. Не сможет. Всё заканчивалось тогда, когда бессильное полумёртвое тело девушки в запачканном платье мешком падало на холодный пол, запятнанный кровавыми следами от обуви, а гости продолжали потешаться над ней, всё приближаясь и приближаясь, сужая свой проклятый круг, закрывая свет, а за ней и надежду на спасение. Свет пропадал окончательно. Эми никогда не просыпалась от этого в слезах или истерике. Её собственная комната казалась настолько чужой и холодной после этого, что она невольно задавала себе вопрос: а сон ли всё это?