From 29

      Сегодня Джексон ненавидел число двадцать девять. Вчера он ненавидел двадцать восемь, а завтра будет ненавидеть тридцать. Он ненавидел моделей дома Ив Сен-Лорана, их пепельные волосы и то, что они меняли партнеров на вечеринках, благотворительных вечерах и других сборищах высшего света слишком часто.              К сожалению, ненависть была почти оправданной.              К счастью, выражение этой эмоции на лице Джексона привело его фотографа в восторг.              «Больше злости, Джексон», просили его.              «Ты должен быть дерзким», заставляли его. А Джексон Ван не был дерзким. Он был несчастным. Он был брошенным сломленным манекенщиком, чья модельная оболочка начала трескаться в некоторых местах, как дешевая лакированная кожа в сильный мороз. Дерматиновое сердце разошлось по швам примерно двадцать девять дней назад. А если быть более точным, то двадцать восемь дней и двадцать два часа назад.       Джексон привык смывать макияж с лица сразу же, как только съемка подходила к концу. Воздух пропах синтетикой, дорогими красителями и дешевой клейкой лентой.              Ван смотрел на свое отражение в зеркале, проводя по щеке ватным диском, смоченным в жидкости для снятия макияжа. На шее болтался пропуск на черном шнурке с повторяющейся белой надписью «Adidas». Лампа моргнула несколько раз, и по крошечной уборной распространился отвратительный звук гудящего электричества. Джексон подумал, что для востребованных моделей условия работы не должны быть такими угнетающими. Но если порассуждать, то работа Вана заканчивалась в тот самый момент, когда фотограф говорил, что съемка окончена.              Джексон плеснул водой в лицо и прикоснулся холодной мокрой ладонью к затылку. Мигрень уже третью неделю донимала его своим присутствием, будто бы кто-то приглашал ее подселиться в его, Вана, голову. В дверь уборной настойчиво постучали.              — Надо закрываться, выходи, — объявили противным женским голосом, и Джексон прикрыл глаза, подавляя в себе желание распахнуть дверь и ударить нежеланную гостью лицом о стену. И когда мир Джексона Вана приобрел такие мрачные краски?                                          — Чудно выглядишь, — объявил Джебом, оценивающе осматривая одетого в костюм-тройку Джексона. — Не знал, что ты носишь что-то кроме шмоток с тремя полосками.              — Не знаю, говорили ли тебе такое, но, Джебом, — мрачно усмехнулся Джексон, — шутки у тебя дерьмовые.              — Посмотрим, будешь ли ты по-прежнему так высокомерен, когда сучки Сен-Лорана прикатят на своем лимузине со своими хахалями, — пролаял Джебом и усмехнулся, когда Джексон замахнулся, чтобы отвесить ему подзатыльник. — Хочешь, чтобы кто-нибудь опубликовал статью с заголовком: «Джексон Ван ненавидит Им Джебома? Эксклюзивные фото драки!»?              — Драки? Это было бы избиение, — самодовольно произнес Джексон, делая вид, что его совсем не обеспокоили слова Джебома о моделях дома Сен-Лорана.              — Как долго ты еще будешь в Париже, Джексон? — Джебом вдруг стал невыносимо серьезным, а Джексон в ответ лишь скорчил гримасу. — Ты можешь убеждать всех вокруг, что ты независимый трахарь всех и вся, но я-то знаю тебя. Что-то случилось, и ты уже месяц как не хочешь мне рассказывать.              — Двадцать девять дней, — невозмутимо поправил Джебома Джексон и зажал в пальцах стакан с терпким теплым коньяком, который вызывал у него отвращение и еще бОльшую мигрень. Джебом почти ничего не знал о жизни Джексона, которая была у него за объективом камеры. Ему лишь было известно, что Париж был значимым для Вана городом, но даже здесь Им ошибался: Париж много значил вовсе не для Джексона. Он много значил для того, кто был дорог Вану.              Джексон и Джебом сидели в баре отеля, в котором вот-вот должен был начаться благотворительный аукцион Burberry — британской компании, занимающейся производством одежды, аксессуаров и парфюмерии класса люкс. На Джексоне были туфли этой марки, а на Джебоме — рубашка. В общем-то, на каждом из присутствующих гостей было надето что-то, произведенное Burberry. И все пришли сюда тратить деньги, которые, согласно заявленной программе, пойдут на улучшение условий в детских домах Франции и Великобритании.              Джексон все еще чувствовал на языке горький привкус коньяка, когда возле парадной двери отеля послышался шум и многочисленные щелчки фотокамер. Даже со своего места Ван видел яркие отсветы вспышек. Джебом усмехнулся, а Джексон понял: начинается.              В холле отеля показалась кучка расфуфыренных модников и модниц, на каждом и каждой из которых было надето что-то с этикеткой, сверкающей тремя буквами: YSL. Джексона тошнило от этого сочетания. Восходящие модели осенне-зимней коллекции бесили его чуть ли не до дрожи в пальцах, а особенно один из них — парень с пепельными волосами, уложенными так хорошо, что это раздражало Вана еще больше обычного. Сегодня вечером Марка Туана сопровождал американский банкир. О его гомосексуальности, казалось, было известно всем, потому что каждый свободный гей финансовой сферы, шоу-бизнеса и других областей полномочий элитного сословия считал своим обязательным долгом хотя бы раз обмолвиться словечком, что был бы не против познакомиться с юным красавцем, подающим большие надежды в мире моды. Даже Карл Лагерфельд посчитал за счастье фотографировать его.              — Готов поразить шлюшек своим обаянием и красотой? — спросил Джебом, подмигнув. Джексон бросил на него короткий взгляд и отвернулся, махнув бармену, чтобы тот плеснул еще немного алкоголя в его стакан. Эта ночь обещала быть очень долгой, и Ван знал, что не сможет пережить ее трезвым.                                          Джексон едва-едва вытерпел торжественное открытие аукциона, разрезание красной ленточки тем самым банкиром, потому что он, как выяснилось, был одним из тех, кто предоставил лоты для этого знаменательного во всех отношениях события. Ван краем глаза видел, как этот денежный мешок по-хозяйски обнимал Марка за тонкую талию, шептал что-то ему на ухо, а Туан хихикал, прикрывал ладонью рот и жеманно улыбался.              — Не знал, что подглядывание входит в число твоих увлечений, — усмехнулся Джебом, подкравшись к Вану сзади. — Понимаю, что вуайеризм представляет собой весьма занятный процесс, но, Джексон, как тебе не стыдно?              — Иди в жопу, Джейби, — бросил Джексон, залпом допивая свой коньяк и ставя опустевший стакан на поднос проходящего мимо официанта. — Просто иди в жопу, пока я не послал тебя еще дальше.              — А меня не привлекает твой зад, — парировал Джебом, но подкалывать все же прекратил. Он видел, что с Джексоном творилось что-то странное и неподдающееся логике. Любопытство вперемешку с беспокойством снедало его и не давало насладиться вечером по максимуму. С каждой пройденной минутой Ван казался все более несчастным.              Джексон прислонился к колонне, собираясь подловить официанта и попросить его принести бутылку коньяка в номер, а затем и самому отправиться туда. Однако его спокойствие было совсем не долгим, потому что позади послышалось многозначительное покашливание. Джексон знал этот голос слишком хорошо, чтобы оборачиваться.              — Знаменитый Джексон Ван, — произнес Марк, играя бокалом шампанского в руке. — Так зазвездился, что не обращает внимания на простых смертных.              — Я не хочу тебя видеть, проваливай, — ответил Джексон и уже собирался отойти, но Туан взял его под руку и прижался к плечу. — Ты раздражаешь.              — Видел твои новые фото, — сказал Марк, пропустив мимо ушей слова Джексона. — Не знал, что твои ресницы такие длинные. — Туан приблизился к уху Вана и шепотом добавил: — А твои глаза как два темных омута…              — Зато твои — как две черные дыры, — фыркнул Джексон, вырываясь из чужой хватки. — Засасывают и уничтожают все на своем пути. А теперь извини, но я хочу провести время в гораздо более приятной компании.              — Когда-то приятной для тебя была исключительно моя компания, — заметил Марк, и Джексону показалось, что он услышал нотку грусти в его голосе.              — Ключевое слово здесь «была», Туан, — сказал Ван и, оставив Марка, направился к своему любимому месту этого вечера — к бару.              Больше Марк к нему не подходил, а Джексон с ужасной головной болью проснулся следующим утром в одном из номеров отеля и прочитал сообщение, пришедшее от Джебома:              «Эй, Ван, какого черта?! Я не знал, что ты трахаешь Туана!»                                          Новость об их отношениях разлетелась как пожар в сухом лесу. Кто-то из фотографов запечатлел момент, когда Марк, прильнув к Джексону, шептал что-то ему на ухо. Десятки популярных блогов тут же опубликовали множество теорий об их романе: познакомились в Париже, познакомились в Китае, встречаются со школы, расстались из-за измены, а потом снова сошлись и так далее.              Ван сидел на кровати, пролистывая эти статьи так быстро, что разбегались глаза. Он читал только заголовки, смысл которых заключался только в одном: они были вместе. Джексон отшвырнул от себя планшет и прижал ладони к ушам. Несколько журналистов из второсортных журналов осадили подъезд его дома, и это даже было обидно, потому что возле дома Марка наверняка крутились представители более крупных изданий. Джексон задавался вопросом, а узнали бы его до того, как в сеть слили их с Марком фотографии?              Туан бросил его тридцать дней назад.                                          Джексон вышел из машины, поправив солнечные очки. К нему тут же бросились журналисты, одержимые желанием узнать, что происходит в жизни восходящей звезды одного из популярнейших модных домов мира. Вана слишком много спрашивали о личной жизни Марка Туана.              Джексон с трудом протолкнулся через окружившую его толпу и снял очки перед охранниками, стоящими возле входной двери. Два крупных мужчины смотрели на него с подозрением.              — Ну? — рявкнул Джексон, но никто из охранников даже не шелохнулся. — На кого я, по-вашему, похож? Уж не на того ли, кого считают парнем вашего нанимателя?              Один из охранников связался с кем-то по рации и, получив, вероятно, положительный ответ, провел ключ-картой по считывателю электронного замка, открывая Джексону дверь. Как только Ван оказался внутри, снаружи все снова стихло. Журналисты застыли в ожидании, что парочка появится на улице вместе, но Джексон уже решил для себя, что лучше продаст почку, чем еще хоть раз позволит Марку подойти к нему менее чем на три метра.              Консьерж глянул на Джексона с любопытством, но ничего не спросил. Ван, оказавшись в лифте, прислонился к холодной металлической стене и шумно выдохнул. Он прекрасно знал, как Марк поведет себя, что он скажет и как соблазнительно будет вилять упругим задом. И больше всего Джексон боялся, что не сможет сдержаться.              Дверь в квартиру тоже охраняли, но на этот раз открыли ее перед Джексоном без единого вопроса. Ван вошел внутрь, и ему в нос тут же ударил сладкий запах малины, которую обожал Марк. Джексон поморщился, когда виновник всех его проблем показался в арочном проеме.              — Ты способен отравлять мне жизнь даже после того, как бросил меня, — выплюнул Джексон, сжимая руки в кулаки.              — Ты был так ослеплен своим успехом, что совершенно забыл обо мне! — взвился Марк, подходя к Джексону и тыча пальцем ему в грудь. Ван оттолкнул его к стене, ударяя по ее поверхности кулаком слишком близко от головы Туана. Марк испуганно вздрогнул, но охрану не позвал.              — Забыл? — переспросил Джексон, щурясь и горько усмехаясь. — Забыл, да? Какая же ты сука, Марк. Я ради тебя переехал в Париж и чуть не потерял работу. А все для того, чтобы ты мог вертеть на подиуме своим задом, который теперь подставляешь каждому денежному мешку, способному оплатить твои услуги. А что я получил взамен? — Джексон приблизился к лицу Марка, как это сделал он прошлой ночью во время аукциона. — Ты избавился от меня, как от ненужной вещи. Как от надоевшей игрушки.              — А как же «никому не рассказывай о нас, Марки» и «я не хочу, чтобы отношения повлияли на мою карьеру»? — спросил Туан, хватаясь пальцами за воротник рубашки Вана. — Вспомни, Джексон. Вспомни, что было до того, как я попал на подиум. И вспомни, что было после.              Марк оттолкнул Джексона от себя, шумно выдыхая. Ван ошарашенно смотрел на него, не понимая, что происходит. Каждое действие, сделанное до этой секунды, казалось правильным. Но, похоже, Марк считал совершенно иначе.                                          — Боже, наконец-то! Я так волновался из-за того, что ты… — начал Марк, выходя в коридор, когда услышал, как захлопнулась входная дверь, — не брал трубку.              Джексон был пьян, от него несло чужим одеколоном, алкоголем и табаком.              — Что за привычка у тебя такая — названивать по тридцать раз? — пьяно спросил Ван, опираясь спиной на стену и сползая по ней вниз. — Если бы я хотел разговаривать с тобой, то взял бы трубку.              — Я волновался… — прошептал Марк, заламывая руки. Он никогда не знал, что делать с пьяным Джексоном. К сожалению, Ван слишком часто злоупотреблял алкоголем в компании своих друзей и подруг. У них была куча общих тем для разговоров и множество воспоминаний, в которых Марку не было места. Джексон всячески скрывал своего парня, который был из совершенно другого социального класса. Ван никогда не признавался в этом Туану, но он стыдился его. Ему было стыдно, что его бойфренд обычный, ничем не примечательный, не сумевший добиться успеха.                                          — Знаешь, о чем я вспоминаю, глядя на тебя? — спросил Марк, и Джексон вынырнул из своих воспоминаний, вдруг осознав, что по щекам Туана текут слезы. — О том, как ты стыдился меня. — Джексон опешил еще больше. — Да-да, а ты думал, я ничего не замечаю? Ты боялся, что я, нищий и безродный Марк Туан, испорчу тебе карьеру. Ты боялся, что твои друзья отвернутся от тебя! Боялся, что перестанешь получать приглашения на крутые вечеринки! — Марк сорвался на крик. — Не могу сосчитать, сколько раз я провожал тебя на чертовы вечера, а сам оставался дома, потому что «о, Марки, приглашение только на одну персону»! И теперь, когда я тоже популярен, ты ненавидишь меня! Давай, вспоминай, Джексон! Вспоминай, что было пару месяцев назад!                                          — С каких пор ты одеваешься так, будто работаешь на панели? — кисло спросил Джексон, глядя на вертящегося перед зеркалом Марка, одетого в светлые джинсы и просторный белый свитер, оголяющий ключицы. — Что это? Гуччи?              — Валентино, — ответил Марк и, смахнув с плеча невидимую пылинку, повернулся к Вану лицом, протянув к нему руки. Джексон не двинулся с места, не собираясь обниматься и скептично осматривая парня с ног до головы.              — Переоденься, — сказал Джексон и, подойдя к двери, добавил: — Выглядишь дешево.                                          — По-прежнему считаешь, что всегда был прав? — спросил Марк, вытирая мокрую щеку рукавом.              — Я не знал, что тебя так сильно задевает мое мнение, на которое у меня есть право, — упрямо хмыкнул Джексон, хотя он прекрасно осознавал, в чем и когда был неправ. Такова природа многих мужчин: они гнут своё до последнего и никогда не извиняются, даже если сами признают собственную неправоту.              — Я не отвергаю твое право на мнение, Джексон, — произнес Марк, скатываясь по стене на пол в углу коридора и прикрывая глаза руками. — Я лишь хочу, чтобы ты понял: я люблю тебя, но твое поведение перешло все границы.              Джексон не шевельнулся, молча смотря на то, как Марк, словно безвольная масса, сползает вниз. Туан всегда выглядел слишком беспомощно на фоне сильного и непоколебимого Вана, вот только Джексон заметил это только сейчас, но по-прежнему отказывался признавать, что был в чем-то не прав.                                          — Что это? — спросил Джексон, осматривая стоящие у входной двери чемоданы. Он только что вернулся с вечеринки по поводу дня рождения Рафа Симонса и хотел поскорее лечь спать, но Марк помешал всем его планам.              — Мои вещи, — тихо ответил Туан и медленно выпрямился.              — Ясно, — сказал Джексон, хотя ему было совершенно не ясно. — Уезжаешь куда-то?              Марк молча кивнул и подошел к Вану так близко, что чувствовал его дыхание на своей щеке. Туан прикрыл глаза и тяжело вздохнул — он ненавидел запах алкоголя.              — Ну, удачи. — Джексон пожал плечами и, оставив на губах Марка влажный поцелуй, двинулся к спальне. Если бы он обернулся, то увидел бы, как подогнулись колени Туана. К сожалению, Джексон даже не понял, что Марк не просто уезжает куда-то — он уходит навсегда.                                          — Ты даже не допускал мысли, что я могу уйти от тебя. И дело было даже не в силе твоей любви — ты был уверен в своей идеальности. Каково было проснуться на следующий день и понять, что что-то пошло не так, как ты хотел? — Марк смотрел на Джексона снизу вверх, облизывая дрожащие губы. — Но ты даже не позвонил, а значит тебе было либо плевать на причину моего ухода, либо ты знал о ней. Или же просто не смог перешагнуть через свою гордость.              — Не похоже, что ты долго страдал, Марки, — прорычал Джексон, меряя шагами коридор. — Уже через два дня после этого я встретил тебя на открытии нового филиала Oscar de la Renta в Париже. Тебя сопровождал Гальяно, этот старый развратник-антисемит.              — Если бы ты был более внимателен, то заметил бы, что с нами был еще и третий человек — партнер Гальяно. Но ты видел лишь то, что хотел видеть. Тебя грызло замешательство, ведь кто-то посмел бросить великого Джексона Вана без объяснений. От таких, как ты, не уходят, ведь ты всегда уходишь первым. — Марк горько улыбнулся, глотая слезы. Ему осточертело смотреть на Вана снизу вверх, и он встал, медленно подходя ближе. — Говоришь, я отравляю тебе жизнь? А представь, что ты сделал с моей.              Джексон ударил его. Не слишком сильно, но на щеке стало расцветать красное пятно в форме отпечатка чужой ладони. Марк приложил пальцы к лицу и закусил нижнюю губу. После всего того, что он сказал, ему отплатили пощечиной.              — За то, что ушел без объяснений, — пояснил Джексон и взял Марка за волосы на затылке, оттягивая его голову назад. — А это, — его губы коснулись места, которое он шлепнул полминуты назад, — за то, что…              Джексон не договорил, потому что Марк оттолкнул его от себя и занес руку для ответного удара. Он пришелся по плечу, потому что Ван, обладающий куда более быстрой реакцией, успел увернуться. Джексон перехватил тонкие запястья, прижимая Марка к стене и поднимая его руки над головой.              — Я выебу тебя столько раз, сколько партнеров у тебя было за эти тридцать дней, Марки, — угрожающе прорычал Ван, сдавленно простонав от боли, когда Туан с силой двинул ему коленом между ног. Джексон согнулся пополам, отпустив Марка, и тот снова толкнул его, повалив на пол. Туан оседлал его бедра, не давая двинуться.              — Ты думаешь, я позволю тебе снова играть со мной? — спросил Марк, упираясь руками в грудь Вана. — Да я лучше придушу тебя сейчас.              — Не сможешь, — усмехнулся Джексон, коснувшись чужих бедер, в мире моды уже признанных произведением искусства. — Потому что любишь.              Марк вцепился пальцами в рубашку Джексона, но Ван надавил ему на спину, заставляя наклониться. Его губы коснулись плотно сомкнутых губ Туана, который не желал отвечать на поцелуй, но Джексон продолжал целовать. Он делал это нежно, дразнил языком, пока под напором его желания чужой рот не приоткрылся, давая слабину. Марк скучал по этим губам сильнее всего на свете.              Джексон забрался руками под свитер Туана, поглаживая горячую гладкую кожу. Марк плавился от его прикосновений, как шоколад на палящем солнце. Он простонал Джексону в рот, когда тот провел пальцами линию вдоль его позвоночника.              Марк вдруг отстранился, и Джексон по инерции подался вперед в поисках любимых губ. Туан встал, беря Вана за руку и помогая ему подняться. Как только Джексон оказался на ногах, Марк вновь прильнул к нему в поисках тепла и любви. Они добрались до спальни наощупь, почти вслепую.              — Джексон… — прошептал Марк, когда Ван толкнул его на кровать, нависая сверху. — Ты любишь меня?              — Люблю, — ответил Ван не раздумывая. Джексон скользил взглядом по красивым изгибам, иногда чуть угловатым, но от этого не менее прекрасным. Он смотрел Туану в глаза, боясь моргнуть и в следующее мгновение обнаружить себя в полном одиночестве. Ван ненавидел быть один с того самого момента, как он полюбил Марка, поэтому эти злополучные тридцать дней были для него едва ли не адом.              — Я думал, что сойду с ума, когда понял, что ты не вернешься, — пробормотал Джексон, прижимаясь щекой к виску Марка и оставляя поцелуй на жестких от краски волосах. Он обнял его, прижимая к себе как можно крепче в страхе снова потерять. Ван мог ни слова не сказать Марку, чтобы тот простил его, но для себя Джексон знал: он не может допустить подобного снова, даже если пока еще не до конца осознает, в чем была его собственная вина.              Марк обнял Джексона за шею, прижимаясь губами к его плечу и прикусывая кожу — несильно, так как меток на теле модели не должно быть, тем более, что Джексон зачастую позирует обнаженным до пояса. Мышцы Вана всегда повергали Туана в странный шок, потому что никогда еще Марк не видел настолько совершенного мужского тела. Или это все дурман любви?              Джексон стянул с Марка его свитер и прикоснулся к пряжке ремня, но избавляться от него не спешил. Вместо этого его губы оставили дорожку поцелуев на коже вдоль линии пояса джинсов. Туан протестующе простонал и потянулся к Джексону, не давая ему продолжить сладостную пытку. Он с силой дернул за края чужой рубашки и услышал, как пуговицы разлетелись в стороны, стуча по ламинату на полу.              — Это же Армани, Марки, — усмехнулся Джексон, позволяя Туану раздеть себя.              — Я куплю тебе другую, — пробормотал Марк и, расстегнув ширинку брюк Вана, потянул их вниз. Джексон шлепнул Туана по рукам и уложил его обратно на кровать, а после разделся сам. Марк стянул джинсы, скидывая их на пол, и прижал к себе Вана, обнимая его ногами. Джексон глухо простонал, когда они столкнулись бедрами, и скользнул рукой по ноге Туана, выпрямляя ее. Он спустился с поцелуями от щиколотки до колена, а Марк под ним тихо просил поторопиться. Туан не любил быстрый и жесткий секс, но прямо сейчас он чувствовал, что скучал по Джексону слишком сильно, чтобы выжидать и тратить время на предварительные ласки. Хватало и того, что Вану придется растягивать его.              — Как давно у тебя был секс? — словно прочитав его мысли, спросил Джексон, и Марк услышал стальные нотки недовольства в его голосе. Сказать правду означало позволить Вану одержать маленькую победу, но Туан не собирался жертвовать собой ради того, чтобы спустить Джексона с небес на землю.              — С тобой, — ответил Марк, когда Ван поставил его на четвереньки. Джексон застыл, неверяще смотря на выгнутую спину Туана. Марк обернулся через плечо и добавил: — Что, удивлен? Я ведь сказал, что все еще люблю тебя.              Джексон подумал, что они — парочка идиотов, которые разошлись по собственной глупости и в итоге оба остались без секса на целый месяц. Ведь Ван тоже ни с кем не спал, потому что не мог представить, что кто-то смог бы так же исступленно стонать под ним, целовать его и вскидывать навстречу бедра, как это делал Марк. Но Туану совсем необязательно было знать об этом.              Марк достал из ящика флакон смазки и бросил его Джексону с мимолетной улыбкой. Ван щелкнул крышкой и почувствовал запах малины. Это заставило его улыбнуться, ведь ягодный аромат, еще полчаса назад кажущийся отвратительным, вдруг снова стал привычным и приятным.              Туан инстинктивно сжался, почувствовав прикосновение холодного влажного пальца, и Джексон оставил короткий поцелуй на его пояснице.              — Расслабься, — шепнул Ван и стиснул зубы, чувствуя скопившееся в собственном паху напряжение. Однако желание овладеть Туаном было почти ничем в сравнении с нежеланием причинить ему боль.              Джексон старался расслабить натянутого, как струна, Марка, целуя его спину, оглаживая одной рукой талию и соскальзывая все ниже и ниже. Пальцы выводили на мягкой коже невидимые рисунки, приближаясь к внутренней стороне бедра. Ван обхватил ладонью член Туана, заставив его застонать. Марк стал толкаться в его руку, желая получить больше прикосновений и ласки, но Джексон остановился.              Пока Ван растягивал Марка, у него дрожали руки, потому что он почти забыл, что это такое — заботиться о ком-то еще, а не только о себе. Джексон не спешил заканчивать до тех пор, пока Туан с тихими стонами не стал сам насаживаться на его пальцы.              Ван не смог сдержать протяжного стона, когда оказался внутри Марка. Туан по-прежнему был слишком узким, и Джексон боялся причинить ему боль. Но Марк устал ждать, поэтому медленно подался вперед, а затем назад, чувствуя, как растягиваются мышцы. Член скользнул по простате, заставив Туана скомкать простыню в длинных пальцах и издать стон. Джексон взялся за его бедра, приняв действия Марка за согласие.              Ван старался быть нежным, но напряжение и невозможность втрахивать Туана в кровать целый месяц не давали ему мыслить рационально. Толчки стали размашистыми и неаккуратными, но Марку это нравилось. Колени скользили по атласной простыне, и Джексону то и дело приходилось возвращать Туана в прежнюю позу, но в какой-то момент он решил это не делать. Вместо этого он набрал в темпе, упираясь ладонями в кровать по обе стороны от тела Марка. Спальню наполняли громкие стоны Джексона, возбужденные всхлипывания Туана, потерявшегося в ощущениях, и характерные шлепки бедер Вана о чужие ягодицы.              Джексон с трудом остановился и перевернул Марка на спину, спустя мгновение снова заполняя его собой. Ван тянулся к чужим губам, но поцелуи получались смазанными и недолгими, однако Туан так исступленно стонал ему в рот, что Джексон не мог не пользоваться этим.              Марк ласкал себя в такт движениям Вана, учащенно дыша и стараясь не сорваться на крик. Джексон до синяков сжимал его бедра, находясь на грани оргазма и в итоге срываясь в его омут. Не были ни звезд в глазах, ни бабочек в животе — был только Марк, кончающий следом.                                          — О чем ты думаешь? — спросил Марк, первым нарушив тишину после того, как они оба стали в состоянии соображать. Туан прижимался к груди Джексона, закинув на парня стройную длинную ногу. Ван тяжело вздохнул и ответил, гладя Марка по спине:              — О нас.              Марк поднял голову, посмотрев Джексону в глаза. Ван смотрел в ответ и вспоминал, что он сказал Туану о его темно-карих омутах. Глаза Марка и впрямь затянули его, но сделали сильнее, а не уничтожили, как он высказался вчера.              — Нам нужно будет серьезно поговорить, — добавил Ван, путаясь пальцами в чужих волосах.              — Мы поговорим, — согласился Марк, прикасаясь губами к груди Джексона и чувствуя его сердцебиение, — завтра.